— Где он? — спросил Монклар.

— Сейчас, погодите…

— Да-да, я подожду…

Она глубоко задумалось. Вся ее воля, вся энергия сосредоточились на одном: как убить великого прево. Она просто выбирала способ. А точнее сказать, она искала, что может успокоить странное ощущение, страстное желание мести — ведь она была убеждена, что после смерти графа де Монклара ей сразу же полегчает.

И тут ей пришло в голову: лучше всего ее успокоит, если она увидит его висящим на веревке, каким видела своего сына.

Не обращая внимания на великого прево, она принялась рыться в своем тряпье и скоро нашла то, что ей было нужно: хорошую прочную и достаточно длинную веревку. Потом она стала осматривать стены. Найдя большой крюк, который сама когда-то вбила, цыганка улыбнулась и прошептала:

— Прямо как будто нарочно сделала!

Не теряя при этом времени, она завязала петлю, убедилась, что петля легко затягивается, и все это с педантичным спокойствием. Затем она встала на табуретку и перекинула веревку через крюк. Веревка свесилась со стены. План был прост: подтолкнуть великого прево под петлю, накинуть петлю ему на шею и потянуть за конец, чтобы Монклар оторвался от земли.

А тот, во власти своей навязчивой идеи, шарил по всем углам комнаты, не обращая внимания на то, чем занята цыганка. Может быть, он и вовсе о ней забыл.

Джипси подошла к нему.

— Эх! — проговорила она. — Как бы мне пробудить в нем рассудок, пусть хоть на несколько минут!

И она схватила великого прево за руку:

— Послушайте… поглядите на меня… вы меня не узнаете, граф?

— Граф? — удивился безумец.

— Ну да, вы же граф де Монклар, великий прево Парижа.

— Ах, да-да-да…

— А я — та, у кого вы убили сына. Ну-ка, давайте, вспоминайте…

— Сына? Я найду сына… он меня ждет…

Цыганка расхохоталась:

— Умер твой сын!

Граф де Монклар страшно взревел:

— Умер? Кто сказал, что он умер! Я не желаю! Я не согласен на его казнь! Слышите, вы, негодяи!

Цыганка, охваченная внезапным ужасом, попятилась, но все так же визгливо продолжала:

— А я говорю — умер! Умер твой сын!

— Умер! — повторил несчастный. Гнев его вдруг схлынул, он задрожал.

— Умер! Сдох! Повешен! А ты его осудил!

Монклар поднес ладони к пылающим вискам:

— Нет, нет, это не я! Это все ты, поп… ты, адский монах! Ты убил мое дитя! Пощадите его! Не убивайте!

Несчастный безумец захрипел и упал на колени. Голос его невольно вгонял в дрожь. Слова цыганки с беспощадной отчетливостью представили ему тот момент, когда сына поволокли на казнь.

Цыганка сама себя не помнила от жестокой радости. Действительность превосходила ее мечты! Несколько минут она стояла молча и только смотрела на эту жуткую скорбь, насыщая ею душу.

Великий прево ползал на коленях, бился об пол головой, и нечленораздельные звуки — вопли издыхающего зверя — умирали на его пересохших губах.

Потом с ошеломительной внезапностью, какая бывает у сумасшедших, в его мыслях совершился новый переворот. Он перестал рыдать, встал и удивленно огляделся кругом.

— Пора кончать! — прошептала цыганка и подошла к безумцу.

— Пошли, — сказала она и взяла его за руку.

Граф де Монклар покорно пошел за ней.

Она подвела его к стене, прямо под петлю.

— А мой сын? — спросил он, смутно припоминая, что эта женщина что-то ему обещала.

— Какой сын! — рявкнула она. — Умер твой сын! И ты умри!

В этот миг в дверь страшно забарабанили, пытаясь высадить ее.

Цыганка ничего не слышала.

Вне себя от ярости, она повторяла:

— Умри, как умер твой сын! Я убила его!

Петля захлестнула шею великого прево, цыганка издала торжествующий клич, но тут же почувствовала, как ее саму схватили за горло.

Граф де Монклар обхватил ей шею обеими руками.

— Ах, так это ты его убила… — невнятно бормотал он. — Так это ты, ведьма…

Цыганка рывком попыталась освободиться, но железные пальцы оставались у нее на горле, как будто медленно впиваясь в тело.

Она захрипела, замахала руками, лицо ее перекосилось — и вдруг голова бессильно упала на плечо.

Великий прево продолжал давить на горло, но уже без злобы… Он уже ничего не помнил!

И когда со страшным грохотом упала наконец на пол выломанная дверь, он отпустил труп цыганки, тяжело рухнувший к его ногам и уставился на двух запыхавшихся людей, ворвавшихся в комнату. То были Манфред и Лантене.