Конечно, Прасковья сказала совсем другие слова. До понятия романтизма было без малого два века, но я стараюсь передать общий смысл.

Дальше все было так, будто мы в пустыне, томимые жаждой, наконец, нашли оазис с тенью дерев и родниковой водой. Понятно, я, но откуда у этой девчонки оказалось столько страсти и плотской жадности, я не знаю. Больше мы не разговаривали, было не до того. Думаю это не я ее, а она меня измочалила так что в какой-то момент короткого отдыха я вдруг про. валился в черный сон, как будто на голову набросили одеяло.

...Пробудились мы, когда солнце стояло высоко, и в избе было совсем светло.

– Как ты? – спросил я, вглядываясь в ее осунувшееся за ночь лицо.

Прасковья рассмеялась, чмокнула меня в щеку и пошла разбираться с разбросанной по всей избе одеждой. Зрелище того, как она, не стесняясь, ходила нагой по комнате, поднимая наше смешанное платье, было не для слабонервных. Кончилось это тем, что я окликнул ее сладеньким голосом:

– Прасковьюшка, поди-ка сюда на минутку.

Девушка оглянулась на меня, прыснула и скорчила рожу:

– Нечего меня подманивать, скорее вставай, не дай Бог, кто-нибудь из Горюновых придет, тогда позора не оберемся, скажут, вот лежебоки, валяются на перине до самого обеда!

Пришлось вставать и одеваться. После вчерашнего дружеского вечера нас действительно могли запросто навестить домочадцы подьячего, причем безо всякого повода, просто из дружеского расположения. Не успел я привести себя в порядок, как предположение подтвердилось, к нам заглянул хозяин. Выглядел подьячий озабоченным. Мы поздоровались, и я спросил, что случилось.

– От воеводихи присылали человека, – ответил Иван Владимирович, – она тебя к себе требует.

Мне, после его вчерашнего рассказа, встречаться с этой достойной женщиной не хотелось. Подьячий это понимали, похоже, жалело своей откровенности.

– Требовать она ничего не может, может только просить, но у меня на нее нет времени, – сказал я, возможно чуть более резко, чем требовалось.

Горюнов смутился, как будто был виноват в бесчеловечности и волевых качествах суровой соседки.

– Алексей Григорьевич, не в службу, а в дружбу, сходи ты к проклятой бабе, она же теперь не отстанет. А рассердится, то мне плохо придется. У нее такая знатная родня, что лучше с ней не связываться.

– Да что мне за дело до их знатности? – удивился я.

– Навредить могут, царю нашепчут, крамолу придумают...

– Ну, это вряд ли, у меня с государем хорошие отношения, он меня знает и наговорам не поверит.

Подьячий удивленно на меня посмотрел:

– Так ты с новым царем знаком?

– Да я у него служу окольничим.

– Ты! Окольничий?! – только и смог сказать он.

– Ну, это только так, – поспешил я разуверить его в своем высоком положении при дворе. – Мне от этого окольничества ни тепло, ни холодно. Разговариваем иногда с Дмитрием Иоанновичем о его прошлой жизни, только и всего.

Однако бывший чиновник был ошарашен, видимо, для него и приказной дьяк был высокой персоной.

– Если ты окольничий, тогда конечно, – растерянно говорил он, – тогда я понимаю. Только мне-то что делать? Она уже знает, что ты у меня остановился! Сживет ведь проклятая баба со свету!

Будь у нас с Иваном Владимировичем просто деловые отношения, отказать ему было бы несложно, но после вчерашнего ужина сделать это я не смог.

– Хорошо, зайду я к вашей Салтычихе. Мне все равно идти в ту сторону.

– Вот спасибо, очень ты, Алексей Григорьевич, меня этим уважил! Мне эта Анька Глебова, тьфу, плюнуть и растереть, но родню ее боюсь, врать не буду. Большой вред могут причинить. Вот и приходится ходить у нее в посыльных и при встрече в пояс кланяться. А почему ты назвал ее Салтычихой? Это кто такая?

– Была на Руси такая женщина, очень домашний порядок любила. Когда считала, что полы плохо помыты, дворовых до смерти была. Только она плохо кончила.

– Не слышал о такой. Самодуров и у нас в Москве хватает, как-нибудь тебе расскажу, – сказал он, но, заметив, что пришел не вовремя, и разговариваю я с ним без охоты, пригласил нас завтракать и деликатно ушел, чтобы не мешать собираться.

Прасковья слышала, о чем мы говорим, и естественно спросила, кто женщина, о которой шла речь. Я рассказал о вчерашней больной и образцовом порядке в ее имении.