– Ушли, – ответил я. – Ты теперь у меня в гостях.

– Господь тебя наградит за доброту! – воскликнул он, садясь на лавке. – От лютой смерти христианскую душу спас!

– Пока еще не спас, – остановил я поток незаслуженной благодарности. – Спасать душу придется тебе самому.

Намека он не понял, засуетился, собираясь уходить. Меня же решил взять в провожатые:

– Поможешь мне домой добраться? Я тебя за то награжу!

– Что-то ты, Иван Никанорович, совсем плохой стал. Ты что думаешь, тебя сюда затем привезли, чтобы сразу домой отпустить?

– А что разве нет? – наивно спросил он.

– Конечно, нет, я тебя сюда к себе вытребовал, чтобы ты мне всю правду о себе рассказал.

Управляющий так удивился, что оторопело уставился на меня, уже совсем не понимая, что с ним происходит, и что от него хотят.

– Правду, какую правду?

– Например, как ты купеческую дочь Прасковью плохим людям продал, а ее наследную казну украл.

– Прасковью? – повторил он. – Какую еще Прасковью? Ты сам-то кто будешь?

– А ты внимательно посмотри, может быть, и узнаешь!

Только теперь у него хватило ума присмотреться. Он вздрогнул и начал отползать по лавке.

– Вот видишь, узнал! – похвалил я.

– Ты тот, который в трубу улетел? – пролепетал он.

– Тот самый, сперва, видишь, улетел, а теперь за твоей душой вернулся.

– Ш-шутишь? – пролепетал управляющий и побледнел так, будто собирался упасть в обморок.

– Какие тут шутки, ты девушку в рабство продал, а теперь даже вспомнить ее не можешь, значит, уже несколько душ погубил, что и не сосчитать! Выходит, пора тебе и со своей расстаться!

Логика у меня была железная, однако, Иван Никанорович ее не оценил, ему было не до того.

– Так ты о нашей П-прасковьюшке печешься? Ч-что же сразу-то не сказал! – заикаясь, заговорил он. – Так никто ее не продавал, померла она. Бог дал, бог и взял!

– Ошибаешься, дорогой, я ее час назад видел живой и здоровой. И она на тебя показывает. Это, говорит, Никанорыч, душегуб, меня погубить хотел!

– Врет подлая девка, зря на меня наговаривает. Это не я, а Верка, все Верка Прохорова, хозяйка моя, ее рук дело! Она ведьма! Вот тебе святой истинный крест, ведьма! Я знать ничего не знаю, ведать не ведаю, это она, вражина, придумала сироту погубить! Все она одна!

– Как часто делают некоторые впечатлительные мужчины, управляющий при первой опасности сразу же свалил всю вину на женщину. Однако мне больше были интересны не продавцы, с которыми и так все было ясно, а покупатели.

– И кому Прохорова Прасковью продала?

– Знать не знаю, ведать не ведаю! – глядя стеклянными глазами, быстро проговорил он.

– Это я уже слышал, больше ты ничего не хочешь сказать?

– Господи, да сказал бы, кабы знал! Кому душа не дорога! Как я без нее жить-то буду?! – заскулил Иван Никанорович. – Разве это по-людски, жить без души-то?!

Кажется, за свою бессмертную душу управляющий переживал меньше, чем за жизнь. Пришлось попробовать подойти с другого конца:

– А кто тебе сказал, что ты будешь жить? – удивленно спросил я. – Я тебя сейчас зарежу.

В подтверждение своих слов я вытащил из ножен кинжал. Иван Никанорович что-то пискнул, потом повторил более разборчиво:

– Воля твоя, но я больше ничего не скажу. Хочешь резать, режь!

Оказалось, что и отчаянные трусы могут проявить твердость духа, особенно, если боятся чего-то больше смерти.

Понятное дело, убивать его я не собирался, пытать тем более. Нужно было придумать какой-нибудь нестандартный способ заставить управляющего во всем сознаться, но пока никаких конструктивных идей у меня не появилось.

– Ладно, – сказал я, – пока живи.

Иван Никанорович звериным инстинктом почувствовал, что я его резать не собираюсь, и тут же сел вольнее, и заговорил свободнее, даже стал угрожать:

– Вот, вот. Господь правду видит, он невинного блюдет! – напористо толковал он. – Сам за невинную кровь ответ держать будешь! Кто на меня руку поднимет, тот будет вечно гореть в геенне огненной!

Меня уже давно перестало удивлять, как часто негодяи прикрывают свои преступления и злодейства именем Всевышнего. Я не могу только понять, почему они считают себя всегда правыми. Думаю, все-таки от скудоумия, не умея или не желая понимать какую-нибудь другую правду кроме собственной, удобной им самим. Хотя, возможно, это и не тупость или психологический феномен, а обычная защита собственного эго.

Пока я его молча слушал, управляющий наглел на глазах. Лишь только он понял, что непосредственной опасности для его жизни нет, тотчас решил показать зубы: