Барин без возражений спешился и кивнул сопровождению, Те без разговоров поехали дальше, оставив нас с глазу на глаз.

— Иди сюда, садись, — приказал я, указывая ему место рядом с собой.

Кажется, это приглашение его окончательно добило. Заставить человека сесть в грязь в его дорогом платье, было слишком.

— А можно я постою, — умоляюще попросил он, — ноги в седле затекли…

— Стой, если хочешь, — смилостивился я. — Говори, зачем вместо молитв Господу, попусту по дорогам шляешься?

— Не своей волей, воевода приказал! — торопливо ответил он. — Крепко приказал сыскать страшного вора и крамольника! Не я один, все здешние по лесам ходят.

— Что за крамольник? — перешел я к самой интересной части разговора.

— Знаю только что бывший государев окольничий, а что и почему не ведаю. Казну он большую украл и в бега пустился! Да долго бегать не пришлось, поймали его!

— Как поймали! — невольно воскликнул я.

Все эти поиски бояр я, грешным делом, принял на свой счет. И должность и пропавшая казна указывали именно на меня.

— Нынче после обеда поймали, — довольный, что я перестал попрекать его грехами, рассказывал помещик, — на дороге и взяли. Он, было, припустился бежать, да шалишь! Далеко не уйдешь! Поймали и убили как собаку! Я сам видел! Да ты, святой человек, можешь сам сходить посмотреть, это совсем недалеко, верст пять отсюда. Висит голубчик на березе вверх ногами!

— А точно это тот окольничий, может быть, его с кем-то перепутали? — спросил я, теряясь в догадках.

— Тот самый и казна при нем, злата серебра несметно, говорят, кто увидел, от такого богатства чуть умом не тронулся. Да и одежда его, все в точности как воевода описал!

— Одежда, — повторил я, начиная понимать, кто вместо меня сейчас висит вверх ногами на березе. — Если одежда, тогда конечно. Ну, а с тобой, что делать будем? — перешел я к заключительно фазе разговора.

Помещик поежился и перекрестился:

— Грехи, святой человек, у меня, конечно, есть, чего зря говорить, но, клянусь, замолю!

— Ладно, езжай с Богом и впредь не греши. Я теперь за тобой буду присматривать. Мне по моему подвигу о каждом человеке все доподлинно известно! Оставь на подаяние монету, какую не жалко, и езжай!

Довольный что легко отделался от юродивого, помещик сунул мне несколько медных московок и резво вскочил на коня.

Опять я остался на дороге один. То, что вместо меня поймали моего обидчика колодника Николая, сомнений не вызывало. Не то что бы я жаждал его крови, но обстоятельство, что на земле стало одной сволочью меньше, грустных мыслей не вызывало. К тому же его гибель давала мне несколько дней форы. Пока разберутся, что убили не того человека, будут подозревать, что главную часть денег растащили свои же, и разыскивать основную казну, можно будет уйти далеко от Москвы. Особенно если ты не босиком, а в ступнях.

«Слово и дело», как говорили в предшествующую политическую эпоху верные псы грозного царя опричники. Я принял для себя окончательное решение переквалифицироваться в юродивого, еще раз осмотрел ноги, привязал сыромятными ремешками к подошвам примитивную обувку и ступил на жидкую грязь российских дорог.

Дождь между тем, то стихал, то начинал поливать как из ведра. Постепенно я привыкал идти без одежды. Ноги чавкали по грязи, тело блестело под водяной пленкой, тонкие шелковые, к тому же еще и белые подштанники липли к ногам, лишая последнего укрытия мою стыдливость.

Впрочем, для юродивых что мужчин, что женщин в легкости и призрачности одеяний препятствий не существовало. Мне доводилось видеть особей обоего пола в таких легких одеждах, по сравнению с которыми, мои исподние штанцы, можно было посчитать верхом приличия. Другое дело, что смотреть на моих голых «коллег» было не самым эротичным занятием. Это и не удивительно, в добровольные сумасшедшие шли кроме простых психов, весьма своеобразные люди.

Пока я шел лесом, особого неудобства от легкости одеяния не испытывал. Однако когда попал в довольно большое село, пришлось напрячься, что бы не испортить всю затею.

Удивительно, как глубоко сидят в нас приличия и застенчивость. Мне казалось, что я совсем раскрепощенный человек, но стоило стать объектом всеобщего внимания, как захотелось провалиться сквозь землю. А внимание мне в селе оказали большое, даже несмотря на непогоду. Казалось, что поглядеть на прохожего психа сбежалось все наличное сельское население.

К счастью уважение оказываемое божьим людям, не позволяло публике улюлюкать и производить подобные неуважительные действия, не то мне бы пришлось совсем кисло. Однако когда приходилось для благословения поднимать руки, прикрывающие одно нескромное место, чувствовал я себя не то, что не в своей тарелке, а словно бы даже в чужой.