Мы оказались возле высокого глухого забора сплоченного из близко стоящих жердей. Высота его была метра три. Иван Степанович попробовал раздвинуть жерди.

— Где-то здесь был лаз, — растеряно объяснил он, — точно помню, был. Неужто забили. Вот вроде то самое место. Ты постой на месте, а я пойду, поищу.

Понять, как он ориентируется, я не смог, все скрывала темень. Попробовал сам и тут же нашел сдвинутую жердь. Позвал проводника, и мы пролезли через щель во двор.

— Там, темная, — указал он, — ты постой на месте, а пойду, посмотрю, кто сторожит.

— Ладно, иди, — согласился я, прислоняясь плечом к забору, — только осторожнее.

Теперь возле цели, мне очень не хотелось, чтобы все сорвалось. На всякий случай я вытащил из ножен саблю. Крестьянин, неслышно ступая ногами, обутыми в лапти, исчез. Я ждал, вслушиваясь в ночные звуки. Ивана Степановича не было минут десять. Пока все было как обычно. Наконец он появился и сказал, не снижая голоса:

— Пошли, считай, тебе повезло, темную сторожит наш мужик коровинский, я с ним договорился.

— О чем договорился? — уточнил я.

— Он тебя пустит к арестантам, я ему за то со своего червонца половину посулил.

Это действительно было везением, всегда лучше решить дело миром или деньгами, чем устраивать резню. Однако саблю я на всякий случай, в ножны не убрал. Мы подошли к темному строению, действительно, напоминавшему обычную избу. Нам навстречу вышел человек в армяке крестьянского покроя.

— Вот, Севастьян, тот казак, о котором я тебе сказывал, — представил меня Иван Степанович.

Мы поздоровались. Разглядеть лицо сторожа, чтобы сориентироваться, можно ли ему доверять, я не смог. Приходилось верить на слово провожатому.

— Темная заперта? — спросил я.

— А то, как же, мы все как боярин приказал, мало ли что случится!

— А у тебя есть ключ?

— Какой это еще ключ? — не понял он.

— А как же мы замок без ключа откроем!

— Так откуда замку-то взяться? — удивился Севастьян.

— Ты же сам сказал, что дверь заперта! — в свою очередь, удивился я.

— Как же ей быть не запертой, когда боярин…

— Понятно, — перебил я, подозревая, что как всегда мы говорим на разных языках, — иди, открывай.

Однако Севастьян, несмотря на договоренность, остался стоять на месте.

— Оно, конечно, открыть можно, что же не открыть… Там и дела то, полено от двери убрать, только как бы что не приключилось… Боярин строг, он за самовольство по головке не погладит, так под батоги подведет, что любо, дорого… Если, конечно, меня силком заставить, то другое дело, против силы не попрешь…

Терять время на наивного хитреца я не хотел, потому прямо спросил:

— Тебя связать или оглушить?

— Оно, конечно, и то и другое можно, только как бы…

— Знаешь что, это мы потом решим, что с тобой сделать, чтобы боярин тебя не заругал, а ты пока покажи где дверь и где полено.

— Так что показывать, вон дверь то, иди сюда, — потянул он меня за рукав. — Вот она дверь, а вот полено, убери и входи. Мое дело маленькое, я свой интерес знаю, мне как боярин велел…

— Есть у тебя, чем посветить? — спросил я верного холопа, отшвыривая полено и распахивая дверь темной избы. Такой мелочи как свеча, я не предусмотрел, да ее и негде было взять.

— Огниво есть, только, как же я тебе его дам, если боярин…

— Огниво у меня есть свое, мне факел нужен!

— Если только сделать из соломы, — подсказал Иван Степанович. — Лучины тут есть, Севастьян?

— Как не быть, в избе при входе.

Он заглянул в дверной проем, пошарил впотьмах и протянул мне пачку лучин.

— Вот и лучинки тебе, казачок.

Отстраняясь от дверей, из которых несло невыносимой вонью, я высек искру, раздул трут и затеплил лучину. Иван Степанович к этому времени уже связал несколько жгутов из соломы.

Стараясь не дышать, я вошел в темную, и подпалил один из них. Солома ярко вспыхнула, освещая узилище. Прямо на земляном полу ничком лежали связанные по рукам и ногам люди. Разобрать, кто есть кто, кто наш, кто не наш было невозможно. Я просто подошел к крайнему и пока не догорел факел, саблей перерезал веревки. После него перешел к следующему.