Рэй сказала всё то, что должен был бы сказать я, но сделала она это гораздо лучше, и опять мне стало стыдно, – приступ какой-то, ей-богу, никак не проходит, – хотя, по-моему, говорила она все-таки о чем-то своем, о чем-то глубоко личном… я поднес бокал к губам.

– Осторожно, сахар на дне, – заботливо предупредил меня Стас.

Рука моя остановилась. Почти сорок лет я не слышал этих слов, забыл об их существовании. Вот тебе и полвека…

– Грубые провокации, Скребутан, на меня больше не действуют, – сказал я и отпил. Это простое действие стоило мне некоторых усилий, которых я постарался не показать.

Рэй изучала нас взглядом, ничего не понимая. Ну и ладно. Нужно было пересечь по диагонали материк, нужно было поменять Финский залив на Средиземное море, чтобы снова услышать эти слова: «Сахар на дне». Спасибо тебе, друг детства. Злой ты все-таки человек… Занятный вкус был у напитка. Под солидной этикеткой (шторм, буйство морской стихии) скрывался лекомысленный настой на травах, и алкоголь почти не ощущался, несмотря на заявленную крепость (60%). Нейтрализаторы в действии?

– Ваш бальзам изумительно хорош, – возгласил Скребутан, разом высосав половину бутылки. Неужели надеялся опьянеть? Он продолжил, отдуваясь: – Ты, конечно, знаешь, Жилин, что в бухте Цуруга однажды утопили колокол, об этом еще твой любимый Басё написал. Так что колокол, слава Богу, больше ни по ком не позвонит. Давайте за это.

Я с сомнением посмотрел на висящую в воздухе карту, на сходящие с ума диаграммы и графики, я оглянулся на спящего в кресле бородача и попытался привести этот рехнувшийся мирок в чувство:

– По-моему, вы рано расслабились, ребятки.

– Это только начало, – угрожающе сказал Стас. – Мы еще только за детей пьем.

Бородач проснулся на мгновение, окинул тусклым взглядом стол и хрипло пробормотал:

– За наше безнадежное музейное дело…

Рэй посмотрела свой бокал на просвет:

– Нет на дне никакого сахара! Эй, шуты гороховые, при чем здесь «сахар на дне»?

– Потом расскажу, когда детство кончится, – пообещал я ей. – Это чертово детство, дорогие товарищи, никак не желает кончаться…

И вдруг она встала. Словно невидимая рука потянула ее вверх. Словно сила тяжести исчезла, и девочка полетела, оттолкнувшись от стула, и лицо ее вспыхнуло, осветилось изнутри, и я подумал: неужели из-за моих случайных слов? – и пустота подкатила к горлу: неужели мне удалось наконец сказать что-то по-настоящему значительное?.. Оказалось – нет. Просто отъехала вторая дверь, ведущая вглубь бункера. На пороге возникла инвалидная пневмоколяска, в которой помещался некто. Ага, подумал я, сразу поняв, кто он, этот новый гость. Ну, вот и всё, подумал я. Всё! А может, я сказал это вслух? А может даже пропел, пользуясь присутствием публики?

К спинке пневмоколяски была прикреплена стойка с несколькими банками, от которых тянулись к пациенту тонкие гибкие трубки. В банках колыхались разноцветные жидкости. Гость снял с себя ошейник-впрыскиватель, поднялся и сделал шаг, оказавшись по сию сторону двери. Это движение и этот шаг дались ему с исключительным трудом.

– Да что же вы делаете? – дико закричал Скребутан. – Кто вам позволил из лазарета выходить?

– Боюсь, у нас очень мало времени, – прошелестел человек остатками губ.

Легендарный Странник был жив, определенно жив, однако выглядел он ужасно. Нет, ужасно – не то слово. Биопластырь не мог скрыть увечий. Я содрогнулся, хотя мне всякого довелось повидать.

– Мы и так к вам шли! – опять закричал Скребутан. – Пять минут не подождать?

Гость беззвучно повалился набок. Он повалился точно на кресло, в котором спал бородач, и не избежать бы кому-то из них легких повреждений, если бы я не сиганул прямо через стол. Рефлексы. Разлетелись пластиковые тарелки, грохнули о плитку опрокинутые стулья.

Проснувшийся бородач вскочил, бешено озираясь:

– Об мои ноги, да? Растопырился я тут, простите ради Бога…

Я поймал бессильное тело и спросил:

– Они что, Юра, тебя пытали?

Зачем спрашивал, если и так знал? Странник молчал, прикрыв глаза. Я оглядел публику и приветливо поинтересовался:

– Ну? Так они его пытали?

– Они – это которые? – сварливо осведомился Скребутан.

Темная, концентрированная ярость проникла в мою кровеносную систему, смешавшись с «бухтой Цуруга». Небезопасное сочетание, очень скверно действует на гладкую мускулатуру, покрывающую стенки сосудов.

– Перестаньте, Ваня, какие там у них пытки, – прошептал раненый, словно почувствовал. – Успокойтесь, Ваня. Вертолет горел… потом падение в бухту… это да. А пытки… Вы, главное, не волнуйтесь, со мной все в порядке. – Он приподнял голову и посмотрел на Рэй. – Мария, ты тоже здесь? Здравствуй, Мария.

– Познакомься с нашим программистом, – зачем-то сказал мне Стас, указывая на бородача.

Тот пятился к двери и бормотал, потерянно бормотал:

– Растопырился я тут… Растопырился…