Вот и получалось, что коллекции наши, в целом повторяли одна другую и разнились лишь отдельными случайными находками, либо отголоском сладкого сюрприза, завезенным издалека каким-нибудь заезжим гостем.

И вдруг - экспозиция, достойная солидной выставки. Ярчайшие разноцветные фантики, почти все с надписями на украинском. Даже знакомые всем, вдруг стали полузнакомыми (Ведмедик Клишоногий вместо Мишки Косолапого), а большинство вообще увидено впервые, да еще в таком огромном количестве, что не умещалось на деревянном крыльце дома. Да, подобного не случалось ни до, ни после, а сказочно богатый Юг стал от этого в моих глазах еще сказочней!

Серега Митрофанов, который, к слову, был старше меня на четыре года, расписывал в красках, как они устраивали с Наташкой специальные охотничьи походы, обшаривая все уголки Ялты, забирались даже во внутренний дворик отделения милиции. Эх! Картины вставали одна соблазнительнее другой. Но оставалось только завидовать.

И вдруг, на следующее лето - свершилось. Неожиданно пришло письмо от Юлии Николавны, четырёхюродной материной сестры. Из-под Новороссийска! Я крутил головой, не веря своим ушам, ведь мне еще тогда сразу понравилось это название, а тут...

Невероятное возможно. Мы едем на юг!

Кто именно едет, почему-то мне было понятно сразу - мать повезет нас, то есть меня и Галю, мою младшую сестру, отец и дед остаются на домашнем хозяйстве. Но почти сразу же мы узнали и неожиданные подробности - вообще-то едет большая компания, из коллег матери, все со своими чадами и домочадцами. Во-первых, Римма Федоровна с Викой, с этими мы мало-мальски были знакомы, встречались, общались. Но кроме них еще две тёти Тамары. Для простоты и определенности - Тамара Ивановна и Тамара Михайловна. Одна со своим отцом Иваном Ивановичем и дочерью Нелькой, другая - с малолетним сыном Олежкой.

Такие новости, конечно, воодушевили - будет с кем общаться - но я всё-таки немного скривился: девчонки, к тому же, все они явно младше меня, ведь несмышлёныша Олежку вообще можно не считать. Мать меня немного успокоила: там, на море, уже есть два парня - Вадим и Славка.

Сборы в дорогу проводили, разумеется, родители, я лично взял с собой только альбом с красками, да еще карандаш и тетрадку - буду записывать впечатления! Еще дома сделал в этой тетрадке маленькое предисловие, уточнил, куда конкретно мы едем. Оказалось - не в сам Новороссийск, а немного дальше, в Южную Озереевку. Но какая теперь разница, главное - на Черное море.

Большим шиком мне казалось, что первую запись я сделал в электричке Ногинск-Москва в самый момент трогания. Буквы поэтому получились косые и корявые. Но всё равно, можно было прочитать: "Поехали". (Честное слово, я тогда и не предполагал, что право на это выражение теперь безраздельно принадлежит только Юрию Гагарину. Об этом еще мало говорили, наверное, считали несущественной такую мелочь в великой жизни космонавта.) Вторая запись, на вокзале, тоже не блистала изящным слогом: "Приехали в Москву". Помню, было уже темно, написал я это при свете фонаря, прислонив тетрадь к каменной шершавой стенке.

Коротко добавлю, примерно также выглядели и прочие мои записи. Проехали то-то, увидели то-то, попалось то-то. Делать такие пометки было нетрудно, благо, что всё равно за целый день в вагоне и заняться-то было особенно нечем. Ничего более протяженного записать я не сумел - еще не научился, да и девчонок стеснялся. Они, конечно, всё равно подсмотрели, но спокойно решили, что я уже начал писать письмо домой. С завершением переезда в Новороссийск закончились и мои "путевые записи", последняя строчка, уже утром, после второй ночи в пути, гласила: "Показались высокие горы".

Ехали, надо сказать мы буквально в тесноте, да не в обиде. Отдельные полки в плацкартном вагоне занимали только я и Иван Иванович. Остальные размещались по двое на одно место. Кто в обнимку, кто валетом. Это ночью. А днем взрослые со своими разговорами в основном группировались все в одном купе, а нам предоставили соседнее. Там мы целый день и скакали сверху вниз или с полки на полку. В том числе и на верхнюю боковую.

Как так вышло, подробностей не знаю, но был произведен дружеский обмен. Меня перевели на ту самую верхнюю боковушку, а одну из наших нижних в купе заняла посторонняя девчонка-старшеклассница. Что послужило основанием для такой просьбы, представить трудно, но, честно говоря, убедить нашу мать "помочь людям" никогда не составляло проблемы.

Кстати, от той девчонки-попутчицы я впервые услышал противное слово, еще тогда резанувшее своей несуразностью мой нежный слух. Когда в поезде, среди попутчиков, зашла речь об учёбе, мне вдруг объявили, что я - "хорошист". Вот еще не хватало! Про себя я подумал, что лучше вообще быть двоечником, чем именоваться такой поганой кличкой. Одно дело отличник, хвалиться может быть и нечем, но называться "наилучшим" не позорно. Это в глубине души признают и самые отпетые из учеников. Как бы они не усердствовали в иронии, словечко всё равно звучит даже у них с невольным уважением. А хорошист (то есть второй сорт) как будто специально выдумано и построено для того, чтобы презрительно сплевывать его с губ. Подходит для этого идеально. Как всё-таки хорошо, что у нас в классе, а пожалуй что и в школе, обходились без этого "почётного прозвища".