— Ты это брось! — с досадой отмахивалась мать, и в ее глазах таилось плохо скрываемое подозрение, что у дочери начинает проявляться отцовская наследственность.

Мать никогда не говорила о мужчинах. Между ней и мужчинами преградой стоял печальный опыт с одним из них, хотя другие женщины (Дениза имела возможность наблюдать это повсюду) использовали свой печальный опыт с одним мужчиной как мостик, по которому они перебегали к другим. Дениза смутно догадывалась, что в отце она нашла бы поверенного. Она уже не помнила облик отца и не имела возможности восстановить его. Но в соседней комнате висела фотография отца ее матери. С фотографии на Денизу глядел молодой человек с усиками.

Молодой дедушка на фотографии был почти таким же нереальным, как и отец. Правда, с отцом Дениза еще могла встретиться: ведь живых никогда нельзя сбрасывать со счета. Дедушку Дениза сама втянула в игру. По мере того как в ее воспоминаниях облик отца все больше тускнел и терял очертания, его место занимал дедушка — его лицо она видела ежедневно. В конце концов умерший дедушка сделался для нее более живым, чем, наверное, еще живой, но далекий отец. Лицо незнакомого дедушки заслонило лицо отца. И когда Дениза пыталась представить, что мог бы сказать отец, он говорил ей дедушкиными губами и улыбался его глазами.

Шесть лет назад почтальон принес письмо от отца. Первое и последнее. Дениза простодушно надеялась, что мать прочтет письмо вслух.

— Кто это пишет? — спросила она.

— Он.

— Читай же!

— Нет, — сказала мать, сложила письмо и сунула в карман фартука.

Она спрятала письмо. Заперла в ящик стола. Но ведь нет на свете тайны, которую можно уберечь.

Однажды, торопясь на работу, мать впопыхах забыла запереть ящик. Так Дениза добралась до письма, которое давно мечтала прочесть. Где-то здесь был ключ к прошлому, которое мать запирала от нее. Дениза страстно желала узнать правду. Когда она вынимала письмо из конверта, обклеенного большими разноцветными марками, у нее от волнения пересохло во рту. Письмо выпало из рук. Подняв его с пола, она торопливо прочитала:

Сначала Дениза решила, что плохо поняла письмо: прочла его слишком быстро и до нее не дошел глубокий и тайный смысл отцовских слов. Она вгляделась в почерк, обратила внимание, что эти несколько фраз написаны по-разному, почерк то и дело менялся, словно у того, кто писал, все время ускользал стол из-под руки и последние буквы неизвестно зачем самонадеянно ползли вверх, заканчиваясь кривой линией перед точкой.

Она рассмотрела конверт, австралийские марки, неразборчивый штемпель и снова принялась за письмо. Ей стало обидно, что отец даже не упомянул о ней, но он, в сущности, и о матери ничего не писал, все о себе да о себе. Мать была для него лишь предлогом поговорить о своих страданиях.

Не надо было читать письмо, укоряла себя Дениза, разумнее сдерживать некоторые свои желания, не торопиться с их исполнением. Какой смысл был в том, что она прочитала письмо? Дениза поняла это только вчера утром, когда мать устроила ей сцену по поводу окурка. Материна утренняя раздраженность, обостренная бессонной ночью во время дежурства, нарастала, становилась злобной и агрессивной. Дениза вдруг поняла, что гнев матери вызван не Лешеком, совсем ей незнакомым, а мужчиной, который ее бросил, и что нет на свете мужчины, который не был бы виновен в ее неудачной судьбе, только потому, что принадлежит к категории человечества, которая называется «мужчины». И Денизе сразу неприятна стала правда матери, о которой та кричала на всех перекрестках. Она не выдержала и, когда мать умолкла, чтобы перевести дыхание, сказала:

— Ты всегда абсолютно права! — Дениза не отдавала себе отчета в том, что произнесла фразу из отцовского письма. Но мать-то знала письмо наизусть, и ее переполняло желание ответить на него откровенно и резко, но адреса отца у нее не было, и она прямо задыхалась от этих невысказанных слов.

— Значит, ты прочла письмо?! — воскликнула она. — Мало того, что водишь в дом мужика, ты еще суешь нос в чужие дела?!

Не помня себя от злости, мать употребила несколько грубых выражений, которых Дениза от нее никогда не слышала. Было тягостно видеть мать, униженную злобой, видеть, как она все больше и больше теряет чувство собственного достоинства, как прорывается ее ожесточение, смешанное с истерикой, отчего вся серьезность ее слов приобретала комический оттенок и делала мать смешной.

Только сейчас наконец-то состоялся разговор между матерью и отцом, и то, что мать не могла бросить в лицо отсутствующему мужу, она выкрикивала Денизе.

— Никто никогда не находил во мне ничего плохого! Только он! И ты. Это за то, что я пожертвовала собой ради тебя? Нет. Потому что ты такая же, как он! Послушай, что я тебе скажу, — заплакала мать, — я-то свою судьбу стерплю, все вынесу, пусть одна останусь, всеми покинутая, но он и ты, вы-то ничего не снесете! Ничего, ничего! — предрекала она удел мужа и дочери.