«Рядовой, необученный, Саша будет брошен в первые ряды как пушечное мясо, и маленький Олешонок останется сиротой. Дедушки нет. На Лубянке передач ему давно не принимают. Мать на ее руках. Опереться не на кого. Впереди — эвакуация. Люди уже собирают вещи. Надеяться можно только на себя. Сводки с фронта говорят о серьезных поражениях Красной Армии. Необъяснимая неподготовленность, исчезновение высшего и старшего командного состава — как это могло случиться?»

Кто мог ответить Инне? А вопросы продолжали ее мучить:

«Неужели все герои Гражданской войны предатели, как называют ее кристально светлого папу, Александра Яковлевича? И вот нежданное разбойное гитлеровское нападение!»

Любовь и страх, сознание своей ответственности подняли, казалось, безнадежно больную на ноги. И она провожала ясным, но горьким солнечным днем единственную свою опору — мужа — в непроглядную тьму, полную грозных опасностей гибели, увечья, плена.

К Инне с сыном подбежала пятнадцатилетняя дочка Саши Нина, два дня назад приехавшая к отцу на лето. Такой же белокурый крепыш со светлыми косами и серыми глазами, как прежде у девочки, но уже привлекательная девушка. А давно ли она, уткнувшись в отцовские колени, слушала на ходу придумываемый отцом роман, теперь уже книгу, взятую Званцевым с собой. Компактному томику в золотой рамке предстоит тоже воевать, он написан, по словам Бабушкиной, воинственно, предсказав то, что еще может случиться. Начальник моботдела, прочтя подаренную книгу, заметил:

— Хоть ты и числишься необученным, но знаешь больше, чем иному офицеру положено. И мы эти знания сумеем использовать. — Неизвестно, что он имел в виду.

Электричка тронулась. Инна с детьми шла, не отставая, потом побежала рядом. Платформа кончилась. Саша высунулся из дверей тамбура и увидел слезы на глазах жены. Дети плакали. Нина, всхлипывая, пыталась утешить мальчика. Скоро все они скрылись за поворотом.

Званцев мчался навстречу неизвестности.

На третий день войны в полупустом вагоне электрички у окна сидел коренастый, крепкий мужчина лет тридцати пяти. Живыми карими глазами он поглядывал на проносящиеся назад пейзажи. Опрятная одежда, с распахнутым по-летнему воротом белой рубашки, не вязалась со щетиной на молодом лице.

Он потрогал щеки и бороду: «Не успел побриться. А может, не надо? Пусть растет, пока не победим»!

Званцев задумался: как это случилось? И представил себе, словно в детстве, когда фантазировал, идя с судками, и Гитлера, воображающим себя наследником Наполеона, и нацистских генералов, готовящих разбойное нападение на Европу, будто сам видел заговорщиков в их логове.

Военный Совет проходил особо секретно, в горах, в старом, отделанном заново замке, тайном месте отдыха фюрера и его любовных свиданий с одной из первых звезд немецкого экрана Евой Браун. Охранялось это место строже золотых запасов рейха.

Входящих туда придирчиво проверяли сразу двое — армейский полковник и штурмбаннфюрер СС.

На последнем контроле эсэсовец задержал запыхавшегося офицера.

— Я не могу пропустить вас, партайгеноссе, в таком виде.

— Вам мало моих документов?

— Но форма ваша не в порядке, экселенц. Вас понизили в звании?

— Я не обязан объяснять вам, штурмбаннфюрер, почему на мне форма русского солдата. Вы ответите за мою задержку!

— Что за спор? — негромко спросил подошедший полковник.

— Судите сами, герр оберст. Как я могу впустить в зал Военного совета человека в русской военной форме?

— Брось, Ганс, дурака валять. Разве ты не видишь, что это сам генерал Гудериан?

— Вижу русскую форму на нем, даже не генеральскую. Он бы еще без штанов пришел.

— Штурмбаннфюрер! Поезд задержалu из-за передислока ции войск. У меня не было времени заехать домой переодеться. А что касается штанов, то фюрер снимет их с тебя вместе со шкурой за мою задержку. Полковник подтвердит это.

— Сходи, Ганс, по естественной надобности. По инструкции я заменю тебя, и сам разберусь с генералом.

— У меня естественная надобность — написать рапорт, и для этого я отлучусь на пару минут в караульное помещение.

— Иди, иди, штурмбаннфюрер! Заводи переписку между СС и Абвером.

Эсэсовец щелкнул каблуками и строевым шагом напривился к двери под мраморной лестницей.

— Прошу вас, экселенц, — показал оберст разгневанному генералу на сверкающие ступени во внутренние покои.