Званцеву об этом вызове впоследствии рассказал сам Хренов, а писатель в воображении восстановил его новую встречу с Верховным.

Как всегда, прием состоялся глубокой ночью. Поскребышев, осторожно открыв дверь, впустил фронтовика.

Сталин сидел с закрытыми глазами за знакомым Хренову столом с разноцветными телефонами.

Генерал старался ступать неслышно, но Сталин почувствовал его присутствие, встал и потянулся:

— Ну что, генерал-полковник, мало тебе прорыва «линии Маннергейма», ты и Ленинградскую блокаду прорвал?

— Никак нет, товарищ Сталин. Не мы прорвали блокаду, а только подготовили удар, убрав непроезжий камень с дороги, что и было нашей инженерной задачей, отработанной под Керчью.

— Значит, не зря в Крыму кости прогревал. А что за камень такой, перед которым столько народу полегло?

— Это не просто дот, долговременная огневая пулеметная точка, а исключительно удачно расположенная на высоте броневое сооружение. Пулемет держал под прицелом все подходы пехоты, идущей за танками. Под его защитой была и противотанковая артиллерия. Дот имел ключевое значение, потому и был особенно укреплен, выдерживая и артобстрел, и авиабомбардировки. А наша «козявка» оказалась для них опаснее. Заряд торпеды в сто килограммов тола был столь велик, что снес совершенно эту систему немецкой обороны и облегчил завершающий прорыв. А ударные силы Волховского фронта смяли, перерезав, осадное кольцо и напали на внешние защитные позиции врага с тыла, заставив капитулировать. Вот кто прорвал блокаду, а за нами, смею повториться, была только инженерная подготовка.

— Инженерная подготовка, говорите? Это хорошо. Но теперь гнать их быстрее надо в хвост и в гриву, и времени на эту инженерную подготовку, или подкопы под злых татаровей, не будет. Тем не менее, этот прием надо держать в строгой тайне, чтобы немцы не применили его против нас. Не в наших интересах гордиться этим. Участникам этой операции передайте мою благодарность и ордена, каждому по заслугам.

Вернувшись от Сталина, Хренов застал у себя Гаршина, передал ему благодарность Верховного главнокомандующего и велел представить списки участников операции на награды. Сам он уже носил орден, врученный ему самим Верховным. И тем был горд.

Гаршин поблагодарил, но не уходил. Тогда Хренов сам прикрепил лейтенанту орден Красного Знамени. Гаршин продолжал стоять по стойке «смирно».

— А тебе что? В Ленинград? — догадался Хренов.

— Сослуживцу слово дал, товарищ генерал-полковник, проверить, как его семья.

Что ж, это дело святое. Иди. Солдат солдату первый помощник и друг.

Гаршин на одном из грузовиков с продовольствием въехал в героический город и на нужном перекрестке соскочил с драгоценным для ленинградцев пакетом продуктов в руках.

Он нашел дом, где жила семья его фронтового товарища по Крымской эпопее, когда они вместе в Керчи овладевали новым оружием.

Радостный, взбежал он на второй этаж. Дверь в указанную другом квартиру была открыта настежь. На его окрик никто не отозвался. Он вошел в коридор и открыл первую попавшуюся дверь. В комнате на коврике между двумя кроватями лежала без чувств молоденькая девушка. «Голодный обморок», — сразу определил лейтенант.

Он встал на колени, стараясь привести девушку в чувство, чтобы она могла как можно скорее хоть что-то проглотить из принесенного им пакета.

Совсем не так представлял себе Званцев встречу с женой после долгой разлуки. Он знал номер вагона прибывающего поезда и встал на перроне примерно в том месте, где пассажиры будут выходить из тамбура.

Поезд опаздывал, как обычно. В военное время тут было нечему удивляться. Званцев боролся с нараставшим раздражением. Умом он понимал и убеждал себя, что в первую очередь должны быть военные перевозки. Прошли два часа опоздания, о которых ему сообщил начальник вокзала. Саша нетерпеливо стоял на выбранном месте. Наконец появился паровоз, «самая совершенная в мире паровая машина», как называл его в былое студенческое время томский профессор Бутаков. Званцева обдало запахом пара и машинного масла, могучая машина осторожно подбиралась к тупику в конце рельсового пути, замелькали вагоны. Вот и седьмой номер. На подножке стоит проводница со свернутым флажком в руке, не позволяя никому соскочить на ходу.

Она сошла первой. Потом выходили пассажиры с чемоданами, загромождая проход. Инна появилась одной из последних. При виде Саши улыбка исчезла с ее лица.

— Зачем эта борода? — недовольно сказала она. — Неужели нельзя было побриться к моему приезду?

— Только после Победы, — твердо ответил Званцев, обнимая повисшего на нем удивительно выросшего за два года Олежка.

Инна поморщилась и с неохотой подставила мужу щеку.

Появился ожидавший вдали шофер Ходнев. Он всюду сопровождал комбата, даже если тот сам был за рулем. Ходнев помог поднести чемоданы к машине за один прием. Мужчины несли что потяжелее. Сынишка Олежек отнял у мамы корзину. Бабушки Валентины Всеволодовны с ними не было. Хотя немцев и значительно отогнали после Сталинграда, но получить пропуск для возвращения в Москву было все еще крайне трудно. Званцев еле-еле выхлопотал его на жену и сына, а на тещу не дали.

Сын преобразился в Орске, где они жили это время у сестры Валентины Всеволодовны. Это естественно. Но почему показалась Саше так изменившейся Инна? Волосы, как прежде, цвета червонного золота. Правда, прическа изменилась. «Ничто так не портит женщин, как старательное следование моде, — подумал про себя Званцев. — Стал заметнее вздернутый нос, из-за которого жестокие одноклассники в школе прозвали ее Мопсом». Званцев сердито одернул сам себя. Как он смел даже вспомнить об этом! Гадко!

Разговорчивость ее однако раздражала. Она без умолку болтала о жизни в далеком городе, где старалась не показывать, что она беженка. Не то чтобы местные хуже относятся к эвакуированным, но угнетало чувство бездомности, неполноценности — живешь в чужом доме из милости и не хозяйка. И невольно вспомнилось Александру Петровичу, как проявляла себя Инна хозяйкой по отношению к родителям Саши, которые в конце концов вынуждены были уехать от сына на подмосковную дачу в Лось.