Батальонцы встретили радостно своего командира. Жены, еще не вернувшихся с фронта, в волнении собрались у проходной. Саша вышел к ним на встречу и, утешив одних, как мог, старался смягчить горечь потерь. Обе вдовы, Самчелеева и Паршина, рыдали…

Лишь через две недели вернулись Печников, гражданский инженер Катков и остальные участники оперативной группы ГВИУ. Никто не трубил о победе и успехе испытания танкеток в боевых условиях.

Комиссар группы геройски» погиб, а командир ее, Званцев, в партии не состоял, и перед парторганизацией отчитаться было некому. Секретарь парткома Ласточкин решил созвать закрытое партийное собрание, где единственный в группе партиец Печников должен был рассказать о потере Самчелеева, Паршина и всей с таким трудом сделанной техники, а также автомобилей, брошенных на Керченском полуострове».

Иосифьян с суровым видом сидел за своим письменным столом, партийцев в институте было мало. Собрались в его кабинете. Званцева на закрытое партсобрание не пригласили. Печников, ощущая на себе мрачный и жгущий взгляд директора, промямлил:

— Я не свидетель боевых испытаний. Их проводил сам комбат. Я могу передать о них лишь с его слов.

— Чужие слова ты нам не пересказывай. Мы их сами слышали, — оборвал секретарь парткома Ласточкин.

— Пусть он расскажет все, что видел, — мягко попросил выбранный председателем собрания председатель профкома Пешехонов, тихий, атлетического сложения человек.

— При мне комбат, — смущенно продолжал Печников, — передал нам приказ командующего Крымским фронтом об эвакуации с полуострова всех наших войск и группы испытателей ГВИУ. Званцев сразу уехал в штаб фронта. Старший политрук Александр Михайлович Самчелеев почему-то решил, что мы окружены немцами, и комбат попал к ним в плен или погиб. Комиссар напомнил о приказе не сдаваться в плен.

— Приказ товарища Сталина! — назидательно подчеркнул Ласточкин. Пешехонов промолчал..

— Самчелеев подал нам пример и мужественно застрелился первым. Мы решили сначала покончить с танкетками, а с собой — только на виду у немцев. И мне, как старшему, удалось вывести наши машины по бережку, порой левыми колесами по воде. И видели в пути, как чьи-то солдатики разбирали рыбацкий сарай и делали плотик для стоящего тут же «виллиса». Колеса его должны были до половины погружаться в воду и загребать приделанными плицами, как на старых пароходах.

— Вот она, русская смекалка! — не сдержался Пешехонов.

— Потом мы смотрели, глазам не веря, как «виллис», облепленный людьми, плывет через пролив, как катерок. Их всего-то было лишь несколько на все армии фронта. Молоденькая санинструкторша на берегу даже захлопала в ладоши. Паршин соскочил — и к ней на радостях, что сюда добрались. Руку ушибленную показывает, а она (мне слышно было): «Право! Чудо, да и только! Как Иисус Христос по воде прошел, и куклу медсестричке принес. Раньше ее не было».

А кукла и впрямь на песке лежала, белокурая такая. Они оба к ней подошли. Паршин нагнулся, поднял. А это — картечная бомба. Немцы сбросили. И Паршина, и медсестричку — обоих насмерть. Так мы их рядышком в вырытой могилке и разместили, а сами — к пятачку с уходящими в море причалами, куда приставали катера. А там бардак несусветный. Всем переправиться охота. Солдаты прут беспороядочной толпой. Гляжу, над ними возвышается мастерская наша на полуторке. Там комбата и нашел. Обо всем доложил, и совет дал над всей этой кутерьмой команду взять и ребят наших через пролив переправить. Так нам и удалось попасть на таманский берег. Там потом нашел я и комбата. Взрыв бомбы близ катера сбросил его в воду. До берега он ели доплыл.

В Краснодар мы вместе прибыли, но там его забрал генерал Хренов и улетел с ним в Москву. Комбат приказал мне доставить ребят в институт, что я и сделал.

Печников в изнеможении опустился на стул, дрожащей рукой налил из графина стакан воды и залпом выпил. Ласточкин, маленький, вертлявый человечек, вскочил и предложил почтить вставанием память того, кто, повинуясь сталинскому указу, лишил себя жизни, и погибшего Паршина. Затем, стоя на носочках, чтобы казаться выше, срывающимся тенорком негодующе начал обличать:

— Стало быть, только вы и видели на Керченском фронте военинженера Званцева, удравшего от вверенной ему испытательной группы и техники?

— Я не знаю, — переминался с ноги на ногу Печников.

— А о самоуправстве Званцева? — напирал Ласточкин.

— Без этого нам не удалось бы переправиться. Кстати, раньше него самого.

— Если не на переправе, то в Краснодаре он обогнал вас, пристроившись к улетавшему генералу Хренову, вас с хреном оставив.

— Я просил бы вас… — подал голос Пешехонов.

— Попросту говоря, он бросил вверенную ему группу и бежал с фронта генеральским прихвостнем! — заключил Ласточкин.

— Протестую! — вскипел Иосифьян. — Коммунист Ласточкин, даже в армии не состоя, берет на себя права военного трибунала. Это недостойно секретаря парткома, и я буду настаивать в ЦК на досрочном его переизбрании. Почему коммунист Печников скрыл или забыл, что Званцев улетел не по своей воле, а по приказу Хренова. Генерал направлялся на Волховский фронт, освобождать Ленинград от блокады. И ему нужен был Званцев и его танкетки.