— Ты бы лучше, Женя, о шахматистах рассказал. О Капабланке, Алехине, а театр для меня «terra incognita».

— Тогда считай — я теряю ферзя, вернее, королеву. В тебе — спасение.

— Ход подсказать?

— Верно! Подсказать ход своему отделу кадров. Идет?

— Пусть приходит. У нас новая лаборатория появилась.

Званцев, поэт и фантазер, мысленно нарисовал себе образ Нимфы, спасающейся от губителей лесов. И она пришла. Легкая, воздушная, наслаждавшаяся всегда музыкой лужаек — полетом мотыльков, жужжанием пчел и шелестом листвы — вошла в кабинет Званцева после того, как он кончил прочищать помощника директора инженер-капитана Яшу Куцакова, отвечавшего за транспортные проблемы, и хитрющего завгара старшину Николая Кузнецова, сумевшего стать собутыльником полковника Третьякова. Подчиненные получали от Званцева армейскую взбучку в привычных им выражениях, напоминавших скорее стук топора, чем полет мотылька, и повергли посетительницу если не в ужас, то в смущение, она стояла зардевшаяся перед грозным комбатом с бородкой испанца («Мужчина должен быть свиреп»), с именным маузером в желтой деревянной кабуре на ремне, перекинутом через плечо. Он тоже был смущен совсем несвойственным ему лексиконом, который, ради дела, вынужден был применять. Помимо того, вошедшая девушка лет двадцати напоминала ему портрет «Незнакомки» Крамского и Милицу Корьюс, героиню фильма «Большой вальс». Хоть и не было в ней ни надменности первой, ни кокетства второй. Но была она дивно хороша, как отзывался о ней Женька Загорянский.

— Вы — Таня? — спросил Званцев, мысленно окрестив ее Нимфой.

— Таня Малама, — опустив глаза, ответила девушка.

— Вы, конечно, ничего не умеете делать в лаборатории?

Еще более покраснев, она робко сказала:

— Может, мыть колбы?

— Мет, я вас не в химическую лабораторию хотел взять, а мастером в переданную нам из Ленинграда лабораторию.

— Меня? Мастером! На производство? Да вы что?

— У нас лаборатории с производством совмещаются. Дело новое и настолько, что там все ничего не умеют делать. Учиться все будете.

— Может быть, научимся, — улыбнулась Таня.

— Непременно научитесь делать особые чайники. Я буду приходить к вам чаю попить и зарядить автомобильный аккумулятор. Готовые медные чайники вы получите, но днище сделаете особое. Ваня, — сказал он в чугунную статуэтку на столе, — пригласи ко мне Маслоковца.

— Он уже здесь, — ответил голосом секретаря-ординарца чугунный конек.

У Тани от изумления округлились глаза.

— Здесь нет никакого волшебства. Немного здравого смысла и соображения. Ваня знал о переводе к нам лаборатории и нужду ее в сотрудниках. И пока вы ждали в приемной, бывшем балетном зале, где он сидит у моей двери, ответили на его, несомненно, заданный вопрос, «будете ли вы у нас работать?»

— Я сказала, что не знаю.

— А он знал и предупредил Маслоковца.

— И вот он здесь, — объявил вошедший высокий мужчина в костюме, висящем на нем, как на вешалке в прихожей, — результат перенесенной в Ленинграде голодовки. Обернувшись к Тане, он неуклюже расшаркался:

— Маслоковец.

— Знакомьтесь. Таня Малама — мастер вашего будущего чайно-зарядного производства. Хочет у вас поучиться.

— У меня? — Маслоковец неподражаемо расхохотался.

Он обладал удивительным смехом, напоминавшим клекот орла или кудахтанье несушки. Что-то внутри у него клокотало и, казалось, что он сейчас упадет в мучениях. Тем не менее, это был искренний хохот и, надо думать, веселый, но заразиться смехом кому-нибудь было невозможно, хотелось вызвать «скорую помощь». Но вместо нее появился другой ленинградец, профессор Дунаев.

Когда он вошел, еще молодой, следящий за собой человек, сочетающий улыбку с внимательным задумчивым лицом, новая термоэлектрическая лаборатория стала в сборе.

Званцев достал из-под стола большой медный чайник и торжественно вручил его Маслоковцу:

— Через два дня приду к вам чай пить с аккумулятором. Сахар мой, заварка и электроток ваши.

Маслоковец опять затрясся в своем клокочущем хохоте так, что за него становилось страшно. Впоследствии Званцев узнал, что этот аномальный смех рожден блокадой.

Званцев стоял у ворот в проходной и разговаривал со своим братом Виктором, его женой Валей и дочкой Светой, они жили у стариков в Лоси на половине дачи Саша передавал через брата ежемесячные двести рублей, неизменно посылаемые родителям с первого дня работы в Бе-лорецке. Это стало для него законом, как и еженедельное посещение уютной дачки, любовно оборудованной родителями всеми городскими удобствами, кроме телефона. Она стала базой для сибиряков, и первый тесть его, Николай Иванович Давидович не раз гостил там, приезжая в научные командировки.

Петр Григорьевич, добряк и острослов, был избран председателем уличного комитета, и к нему постоянно приходили соседя со своими домашними делам, которые Петр Григорьевич весело разрешал к удовольствию посетителей…

Мама, Магдалина Казимировна, преподавала музыку и пение в школе, без меры бегала по частным урокам на фортепьяно, не страшась расстояний.

Родители ждали желанную среду, когда любимый сын Шурочка приезжал на «персональной!» машине с женой, какая бы она ни была, и с внуком. Петр Григорьевич из кожи готов был выскочить ради дорогих гостей, мужественно взяв на себя все кухонные заботы, И все забыли, что в той войне он потерял, кроме больших, все пальцы на руках.

И тут Званцев увидел Таню Малама в сером нарядном костюмчике, торопливо перебегающую двор. Он подумал, что она спешит к кому-то, кто ждет ее. Поймал себя на мысли, что завидует этому человеку, хотя понятия не имел, кто это может быть? Догнать бы Нимфу лесную, усадить в машину и поехать к старикам. Они ведь и глазом не моргнут, и так же будут хлопотать, чтобы угостить дорогих гостей. Но вовремя сдержался главный инженер, не дал милой девушке подумать, что требует с нее платы за освобождение от лесозаготовок. Гадко Саше стало только от одной такой мысли. Он отпустил Ходнева, сел в машину и поехал в Лось… один. Этим он делал шаг, как шахматная пешка, которая назад не ходит. А зачем возвращаться на скандалы и истерики? В исступлении Инна способна и маузер пустить в ход. Несчастные женщины, неспособные владеть собой.