Саша вспомнил о стариках потому, что сегодня среда, когда он вместе с Инной навещал Лось. Как он поступит сегодня? Конечно, поедет прямо на Ярославское шоссе и не даст возможности еще раз выбросить ключи в окно. «Как сломал ее, — только-то и подумал Званцев, — арест ее отца! Стала неузнаваема».

Вспомнились строчки из его первых стихов, он следовал им в жизни. Отступление сейчас равно предательству дочери, кому, путешествуя по кавказскому морскому побережью, нашептывал страницы «Пылающего острова». Без Нинуси не было бы этого романа, не было бы писателя-фантаста Званцева.

Званцев еще не знал, что через несколько месяцев, на вечере годовщины образования Института, он пригласит на тур вальса Таню Малама, после чего тайком напишет посвященный ей сонет «Нимфа-вальс»:

Но вальс этот будет много позже, а пока…

Машина остановилась у калитки. Мама сбежала со ступенек веранды, чтобы обнять сына. Повернула со слезинками в уголках глаз — от радости — лицо и в тревоге спросила:

— А где же Инночка? Где мальчик? Уж не случилось ли чего?

— Случилось, мама. Не могу я подкаблучным инженер-майором быть. Требует, чтобы не было в Москве Нинуси. Не уделял бы ей внимания.

— Да разве так можно! — всплеснула руками Магдалина Казимировна. — Ведь она дочь тебе. Ох, боялась я этого, боялась, когда жена твоя нас с Петечкой из твоей квартиры выживала. Бог с ней. Понять ее можно. Другою она стала после семейного несчастья… Да не будем об этом говорить. Форма на тебе новая. И с погонами.

Запыхавшись, подбежал отец:

— Налима я на базаре нынче выловил, словно сам его из омута за жабры вытащил. Царский стол будет. Что ж ты Витю с собой не захватил. Пировали бы вместе. Отцу поднесли бы за усердие. А ты что один? Опять молчанка на месячный срок, как при нас? Почти что генерал, а все тебя учить надо. Не одному приехать надо было, а с кралей. Мы бы с ней выпили за веселую жизнь. А то нос повесишь до полу, под каблучок просишься. Ну, я за налимом. Аида, не то джаман будет.

— У сына семья в развал идет, а он все свое киргизское «джаман» твердит.

— По-киргизски это и есть — «плохо», так что я тут, Магдуся, маху не дал. А может, не джаман, а джакси? Никак присмотрел кого? Я человек дошлый. По глазам жеребца вижу.

— По себе только и судишь, — проворчала мама.

— В каждом мужике конь резвый сидеть должен, не то мерином будет и — в гарем турецкого султана евнухом. Еще в прошлом веке поэт Алексей Толстой писал:

— Богохульник ты, Петечка. И Толстые твои богохульники: Льва Николаевича с амвона анафеме предали, а вот про Алексея Константиновича не помню.

— И я, как дальше, не помню… Ну, да налим поможет. Если рюмочки-помощницы будут. Эх, жаль: ни один сын компании не составит. Значит, отец и за них, и за себя все положенное выпил и выкурил.

Сидели в тесной кухне. И налим разлегся, занял добрую половину старинного блюда кузнецовского завода.

Петр Григорьевич пропустил из принесенного Магдалиной Казимировной графинчика, пару рюмок и заявил:

— Ну, кажется, припомнил. Помощницы верные помогли, — и он постучал рюмкой о графин. — Продолжение вроде такое, а если не так, считай, сам добавил:

Магдалина Казимировна снова замахала на мужа руками.

— Я к тому это говорю, чтоб Шура не старался быть большим католиком, чем сам римский папа.

Саша допоздна беседовал с умилявшимися стариками.

Утром встал рано вместе с ними, выпил стакан чаю с булочкой отцовской выпечки, сел в сзою зеленую «эмку» и уехал в институт.

Когда принесли в солдатском котелке похлебку из батальонной походной кухни, поставленной в гараже, Саша велел Ване Смирнову вызвать к себе мастера Татьяну Ма-лама. Вызов этот был весьма кстати для Тани.

Ее пригласил, якобы посмотреть химическую лабораторию, заведующий, будущий академик, и закрыл за ней дверь в коридор, касаясь ее выпуклостей. Таня увернулась, воскликнула: