Мычка замедленно поднял голову, взгляд прикипел к силуэту. Отбежав на небольшое расстояние, воришка перешел на шаг, идет спокойно, уверенный в безопасности. Прохожие смотрят с опаской, обходят по широкой дуге. Удивительный город, странный мир, где полупустой мешок по ценности равен жизни. Нет мыслей, нет ярости, лишь холодная неизбежность. Руки замедленно всходя к плечам, пальцы смыкаются одновременно. С протяжным стоном сгибается лук, оперенное оглавье касается щеки, щекочет кожу. Щелчок. Со злым гуденьем стрела уносится в даль.

Там, впереди, выгнувшись от невыносимой боли, невзрачный человечек скребет землю, пытаясь дотянуться до вонзившегося в спину хищного жала. Где-то кричат, кто-то зовет на помощь. Слух наполняется воплями и топотом ног. Но все это бесконечно далеко, за гранью чувств. Все это лишь кажимость, просто ветер шумит в листве, мягко гладит кожу, треплет осторожными пальчиками вихры цвета ворона крыла, а в бесконечно глубоких глазах, наполненных неземным сиянием, отражаются облака.

Надежда вспыхнула ослепляющим пламенем, хлестнула, поднимая на ноги. Люди, вокруг полно людей, они помогут, вылечат! Мычка рванулся к ближайшему дому, забарабанил в дверь. Нет ответа, лишь негромкое перешептывание за спиной да пугливые глаза за занавесками. Он бросился к следующему дому, затем еще. Кулаки бессильно бьют в жерди, оставляя на желтой поверхности красные следы, грудь исторгает вопли, череп раскалывается от невыносимой муки. Перед глазами колышется горькая пелена понимания, стекает по щекам, оставляя соленые дорожки. Нет ответа. Город не рад чужестранцам. Помощи не будет, не будет и сочувствия, лишь перешептывание за спиной, да настороженные взгляды из-за занавесок.

Мычка вернулся к Зимородок, опустился на землю, бережно и нежно коснулся лба, провел по щекам, погладил волосы. Губы шевелятся, проговаривая беззвучные слова. Слабеющие пальцы подрагивают, силясь обхватить, прижать на прощанье. Не надо, милая, не трать сил. Я все понимаю без слов. Расставание неизбежно, как неизбежна встреча. Мы обязательно встретимся вновь. В краях вековечного леса и бескрайних полей, где воздух чист, а травы мягки и душисты. В краях, где нет денег, где люди братья, где жизнь не измерить потертым заплечным мешком.

Плечо тряхнуло, раздался грубый голос:

– Вставай!

Мычка поднял голову. Муть расступилась, протаяла фигурой воина. Широкие плечи, мощная челюсть, суровый взгляд. Воин возвышается, громадный и сильный.

С трудом проталкивая слова, Мычка выдохнул:

– Что тебе нужно?

– Ты пойдешь со мной, - произнес воин строго.

Мычка опустил голову, произнес бесцветно:

– Я никуда не пойду.

Воин повысил голос, рявкнул:

– Ты убил человека, и будешь делать, что я скажу!
– Видя, что собеседник не реагирует, рыкнул: - Поднимайся, пока я не повел тебя пинками!

Холодным, как зимнее небо голосом, Мычка произнес:

– Я убил зверя. Уходи, не мешай оплакивать друга.

Ошарашенный наглостью, воин воскликнул:

– Я заставлю тебя силой!

– Тогда ты умрешь, - сказал Мычка просто.

Воин побагровел, несколько мгновений вращал глазами. Бродяга выглядит слабым, ни разворота плеч, ни сурового мужества в лице. Конечно, за плечами рукояти мечей, но не оружие делает мужчину мужчиной. Вот разве только голос... Что-то очень неприятное скрыто за тихим, совсем не зычным голосом, что-то опасное. Отбрасывая сомнения, воин тряхнул головой, прорычал зло:

– Вставай, болтун, или сдохнешь на коленях.

Глубоко в груди нечто темное подняло голову, взглянуло недобро. Губа приподнялась, обнажая клыки. Медленно, очень медленно, Мычка вновь поднял голову, выдохнул страшно:

– Надеюсь, это твое последнее слово?

Руки поднялись к плечам, ладони влипли в рукояти, сжались с такой силой, словно в притороченных к спине отточенных кусках металла сосредоточилось все самое дорогое и важное. Мягко шелестнув, клинки покинули ножны. Разминая руки, Мычка повел плечами, резко взмахнул, крест накрест, вспарывая воздух.

Воин переменился в лице, отступил, торопливо оглянулся раз, другой. Послышался топот, раздалось бряцанье металла, из-за угла выметнулись несколько стражей, узрев товарища, бросились на помощь. Двое, четверо, шестеро... Ощутив поддержку, воин обнажил меч, рванулся вперед, и... осел, хрипя разрубленным горлом. Опустив клинок, Мычка ждал приближения, неотрывно глядя на стекающую по клинку кровь: недвижимый, холодный, опустошенный. Лишь внимательный взгляд мог бы заметить, как нехорошо блестят глаза, да едва заметно подрагивали руки, в преддверии боя полнясь силой.

Однако, едва стражи приблизились, иллюзия растаяла. Поникший, потерявший от ужаса голову, парнишка обратился демоном. Взметнулись руки, вспыхнули на солнце клинки, заплясали, неуловимые для глаза. Первый лишился руки, схватился за обрубок, покачнулся, лицо исказилось от боли, но земли коснулось уже мертвое тело. Второй пошатнулся, лезвие пропороло бок, достав до сердца, завалился навзничь, стремительно бледнея. Узрев скорую гибель друзей, оставшиеся остановились, попятились, но время раздумий закончилось, как и время жизни. Окруженный сверкающий стеной металла вихрь налетел, искромсал, оставив после себя истекающие кровью, корчащиеся обрубки тел.