Дирборн проводил её долгим взглядом, отпивая из кружки, а потом снова посмотрел на Сириуса.

— Ну так что, ты согласен? — спросил он. — Поговоришь с друзьями?

— Ты её трахаешь? — вдруг спросил Сириус.

Карадок несолидно сербнул и удивленно уставился на Сириуса, смешно оттопырив нижнюю губу.

— Нет, — озадаченно ответил он, собрав губы, как было. Сириус скорбно поморщился. — Нет, в том смысле, что… — он вдруг засмущался, как первоклассник. — Роуз — милая барышня, но я слыхал, у неё есть поклонник, который постоянно делает ей дорогие подарки, да и… да и не до того сейчас, работы завались, — он сделал вид, что это ерунда, но все же бросил еще один взгляд на Розмерту.

— Бред, — уныло отозвался Сириус, пялясь в зеркало напротив. — Трахни её как следует и увези из этой дыры. Она заслуживает лучшей жизни, а ты никогда не найдешь себе телку лучше. Не тупи, Дирборн, она — долбаное сокровище, а не «милая барышня», — Сириус полез во внутренний карман за золотом.

Дирборн оставил этот совет без внимания.

— Ладно, — он похлопал ладонью по стойке. — Я вижу, ты не в настроении сейчас принять решение, Блэк. Обсуди все со своими друзьями-анимагами и скажи, что вы надумали, — он коротко подмигнул. — Только не тяните шишугу за яйца, времени у нас мало, — он встал.

— Все вместе скажем. Если уж посылать тебя, то вчетвером, — Сириус вдруг оскалился и обернулся. — Слышь, Дирборн, вчетвером придем тебя послать!

Карадок хмыкнул, кивнул Сириусу, и, пошатываясь, как медведь, вышел из трактира. А Сириус отвернулся, посидел в баре еще немного, думая о том, что мир, пожалуй, теперь не такой уж и поганый, заглянул на часок к Роуз, оставил у неё в тумбочке небольшой мешочек, где точно хватило бы на «лучшую мантию от Таттинга», или даже две, и тоже ушел. А у школьных ворот получил знатных пиздюлей от дежуривших там мракоборцев, после чего угодил в отработку, как последний лузер.

Дерьмо.

Как же он не любил, когда Розмерта оказывалась права.

Несколько дней после ссоры с Ремусом в лесу Мэри не выходила из комнаты. Точнее, она попыталась, но выдержала ровно десять минут перемены. Едва только увидев Ремуса, она вспомнила, как он тискался со взрослой учительницей, и опрометью бросилась прочь от класса.

Следующие два дня Мэри сидела на кровати, задернув полог, и ревела. Лили и Алиса несколько раз пытались её разговорить, вытащить на уроки, но Мэри отказывалась выходить и просила, чтобы её оставили в покое.

Пока она плакала — костерила себя на чем свет стоит за то, что призналась Ремусу в любви. А когда успокаивалась, снова вспоминала сцену на поляне у загона, и её буквально начинало тошнить. Мерлин, да как это вообще возможно? Ремус и эта старуха! Это же так… так…

Потом она опять начинала рыдать, думала о том, что своими руками разрушила дружбу с ним, и что теперь он будет считать её легкомысленной дурой, или шлюхой, потому что она совсем недавно жаловалась ему на Дирка. А ведь она и с Дирком начала гулять только потому, что понимала — Ремус, такой честный, благородный и правильный никогда не станет встречаться с бывшей подружкой Джеймса Поттера, у них же братство и прочая ерунда. А он, оказывается, не настолько честный и благородный, раз не придумал ничего лучше, чем закрутить роман с школьной учительницей!

В перерывах между рыданиями Мэри забывалась тревожным сном, или пыталась съесть что-нибудь, но аппетита не было. В конце концов она откопала в тумбочке пузырек с Умиротворяющим бальзамом, который дал ей доктор Джекилл, и выпила весь, целиком. Бальзам помог. Мэри проспала целые сутки, а когда проснулась, почувствовала первым делом не угрызения совести, а жуткий голод. Да и спальня уже надоела. Захотелось выйти к людям.

Малышня к этому времени уже разошлась по спальням, а старшие, наоборот, только-только сползались к огню и креслам, ведь за пару часов до отбоя в гостиной всегда начиналось самое интересное. Сегодня же в гостиной было сравнительно тихо, так как большинство старшеклассников сидело за книжками и в голос кляло наступающие экзамены.

Мэри схватила из коробки на столике большой пончик с ежевикой, плюхнулась в ближайшее кресло и обхватила руками подушку. Ремус сидел в компании друзей в дальнем углу. Они что-то обсуждали, сдвинув головы, кажется, даже, спорили. На Мэри он не взглянул, наверное, не заметил, что она спустилась в гостиную. Зато Мэри не сводила с него глаз добрую четверть часа, и пока наблюдала за ним, жадно кусая пончик, поразилась тому, какая странная перемена произошла с Люпином за те несколько дней, что они не виделись! Бледность, не то серая, не то желтая, чудовищные мешки под глазами, нездоровый, горящий взгляд. Он казался нервным и дерганным, тряс ногой, потирал руки. Сначала Мэри подумала, что он заболел, но потом вдруг осознание снизошло на неё, точнее, обрушилось, как гром среди ясного неба, или дело было, и Мэри прошиб холодный пот. В свое время она удивительно легко свыклась с новостью о том, что Люпин — оборотень, но вот то, что он — действительно оборотень и может буквально им стать, хоть бы и в следующую секунду, испугала её до чертиков.

Она так и сидела, как приклеенная, глядя на Люпина во все глаза, пока Мародеры вдруг не повставали со своих мест и не забросили на плечи сумки. Мэри занервничала. Время близилось к ночи, а эти явно собирались куда-то сбежать. Не в лес ли? В прошлый раз они наткнулись на неё именно там! Мэри машинально оглянулась на Эванс. Она развлекалась со своим зельедельским набором. И когда Мародеры поднялись, Лили тоже вскинула голову, а потом быстро закупорила какую-то дымящуюся склянку, подошла к мальчикам и сунула эту склянку Ремусу в руку.