Ремус оглянулся, услышав тихий скрип. Лампадка, оставленная здесь Лили и Алисой, раскачивалась на ветке ближайшего дерева, и норовила вот-вот погаснуть. Увы, Мэри не была такой уж популярной ученицей, и кроме этого знака, здесь больше ничего не было. Хотя, надо отдать должное пуффендуйцам, на последней игре со Слизерином, состоявшейся на днях, они вывесили на трибуне гигантский баннер — «В память о Мэри Макдональд», такой же, как и на двух других трибунах. Слизеринцы заявили, что это не имеет отношения к квиддичу. И проиграли матч.

Ремус снова посмотрел на воду. Ему вспомнилось традиционное прощание, которое состоялось здесь, на берегу, на следующий день после полнолуния. На это прощание мало кто пришел, даже гриффиндорцы, и те не все, а с других факультетов почти никого не было. Дамблдор произнес речь, одинокую свечку пустили по воде, а затем превратили в огонек и отправили в небо. Ремус, погруженный в тот момент в шок и горе, плохо помнил тот день, разве что, как вертел головой, пытаясь разыскать в толпе учеников лица Макдональдов. И только когда напрямую спросил у Лили, где родители Мэри, та посмотрела на него с легким удивлением, и ответила, что Мэри выросла в детском доме…

Эта новость окончательно сломала то хрупкое равновесие, которое Ремус ухитрялся сохранять после её смерти. Мэри выросла в детском доме! Почему она никогда об этом не рассказывала? Почему он никогда не спрашивал её о родителях, и вообще о семье? Оказывается, он почти ничего и не знал о ней…

Возможно, именно поэтому Ремус приходил сюда чуть ли не каждый день. У него осталось так много вопросов. Почему она пошла за ними в ту ночь? Почему она ни разу не говорила о своем детстве до Хогвартса? Почему не признавалась в своих чувствах раньше? Почему она вообще полюбила оборотня?

В замке он ответов не находил. А здесь его совесть не ныла и не кровоточила так сильно. Как будто где-то рядом стоял призрак Мэри, смотрел на него снисходительно, и качал головой: «Какой же ты придурок, Люпин. Ну ладно, сейчас я тебе все растолкую!».

Ремус вздохнул и уселся на траву по-турецки, плотнее закутавшись в мантию и шарф. Тогда, после похорон он не пошел вместе со всеми в замок, а остался на берегу — стоял и рыдал в темноте, раздавленный чувством ужасной, ужасной вины. Он должен был найти её и остановить. Еще тогда, в лесу. Или еще раньше? Он должен был объясниться с ней сразу после того, как она ему призналась. Мерлин, как же ей было тяжело. А он, поглощенный только собой и своими переживаниями, даже не подумал об этом. Выходит, он эгоист. И всегда им был.

Взять хотя бы Валери. У неё были и есть все основания не любить Мэри, или хотя бы сердиться на Ремуса за то, что он распустил нюни и рыдает по умершей девчонке, которая, к тому же призналась ему в любви. А она не рассердилась. В ночь похорон она тоже осталась на берегу, подождала, пока все уйдут, а потом подошла к Ремусу и молча обняла. В этом объятии было что-то совершенно новое, такое, чего между ними раньше не было. Валери не пыталась его соблазнить, она просто обнимала его, прижимая его голову к своему плечу, а Ремус сжимал её так крепко, словно обнимал впервые в жизни, и рыдал взахлеб, как ребенок. А она ничего не говорила, просто молча гладила его по макушке рукой в перчатке.

До этого вечера Ремус думал, что просто не сможет любить её еще больше.

Он сломал веточку, которую вертел в пальцах, вздохнул, бросил в озеро, и плотнее закутался в мантию.

Ремус просидел так довольно долго, погруженный в свои мысли. Опомнился только когда начал накрапывать дождь. Тогда он встал и побрел обратно к замку.

Последнее время Валери была не в духе, и не позволяла Ремусу торчать у неё все вечера. Она говорила, что ему нужно сосредоточиться на экзаменах, и не забивать голову ничем другим. Но Ремус-то знал, что после того, как их застукала Мэри, Валери стала бояться близости с ним. Ремус приводил кучу доводов в защиту того, что им нечего бояться, ведь никому не придет в голову ворваться к ней в спальню среди ночи, а днем тем более некого опасаться, ведь на публике их отношения никогда не переступали черту.

Не работало. К тому же, все аргументы Ремуса так или иначе разбивались о напоминание об экзаменах. Если говорить начистоту, он и впрямь не очень много внимания уделял подготовке, предпочитая ей блаженное ничегонеделанье в компании самой необыкновенной женщины в мире. А теперь эта необыкновенная женщина вытолкала его взашей и приказала учиться.

Пришлось повиноваться. И, поднимаясь в башню Гриффиндора, Ремус как раз думал, что неплохо бы потренироваться с трансфигурацией, и утереть, наконец, нос Сохатому и Бродяге, чьи великолепные «спичечные» капуцины уже научились таскать конфеты из карманов одноклассников, как вдруг увидел его.

Профессор Джекилл торопливо шагал по коридору в сторону кабинета Валери. Рассеяно и несколько раздраженно кивая в ответ на приветствия студентов, вроде: «Добрый день, профессор Джекилл!», или “Добрый вечер, профессор!”, он закрывал краем мантии бок и слегка прихрамывал. Что-то подозрительное и нездоровое было в его поведении, так что Ремус, охваченный странным предчувствием, не раздумывая последовал за ним на этаж Валери, однако, пошел не прямой дорогой, а той, которой всегда следовал по утрам, когда возвращался к себе.