Валери слабо усмехнулась и поспешно прикрыла губы, отворачиваясь, но Ремусу этого хватило, чтобы окончательно выйти из себя.

— Вот! Вот это то, о чем я говорю, у меня такое чувство, будто ты смеешься надо мной! Постоянно! Мы проводим вместе почти каждую ночь, а днем ты не расстаешься со своим Генри, и не смеешься над ним, когда он заговаривает о семье…

Валери нахмурилась.

— …в то время, как стоит мне заговорить об этом… Ты, наверное, думаешь, что я не думаю, не понимаю, о чем тебя прошу? — Ремус облизал пересохшие губы. Валери и не думала смотреть ему в глаза, кажется, опять не слушала его, а просто ждала, когда он выговорится и успокоится. Тогда Ремус порывисто подошел к ней, схватил её за руку (получилось довольно грубо, хотя он планировал сделать это нежнее, и вообще, в другой обстановке), и решительно встал на одно колено. Мокрая трава немедленно промочила штанину насквозь, но Ремус этого почти не почувствовал, захваченный величиной принятого решения. Валери удивленно уставилась на него, но, прежде чем он успел открыть рот, высвободила руку, и отступила.

— Ради всего святого, встань, Люпин! — глаза у неё были испуганные, и даже возмущенные. — Что ты творишь?

Ремус постоял еще секунду, чувствуя себя так, словно на него ушат ледяной воды вылили, а потом резко вскочил и отряхнул штанину.

— Значит, я был прав. Ты выбрала его, — чуть задыхаясь сказал он, стоя перед ней, с красными ушами, но очень прямой спиной, несмотря на обрушившееся на него унижение.

— Вовсе нет, — строго сказала Валери. Сейчас казалось, что они играют в игру — кто лучше сыграет хладнокровие, красноухий Ремус, или она, с горящими щеками. — Просто я знаю, что сейчас в тебе говорит упрямство и желание настоять на своем, иначе ты бы этого не сделал.

— Сделал! — воскликнул Ремус. — Валери, да пойми же, я люблю тебя, я не могу смотреть, как ты нежничаешь с этим человеком, не могу вечно тебя с кем-то делить! Я много раз говорил тебе, что хочу, чтобы мы были вместе, открыто, так, чтобы нам не нужно было ото всех скрываться! А если ты стыдишься отношений с оборотнем, лучше так и скажи!

Валери, которая все это время просто смотрела на него, вдруг заливисто рассмеялась.

— Мой милый, милый Ремус, — она обняла его за пояс. — Как тебя вообще можно стыдиться? — легкая рука легла ему на щеку, большой палец ласково скользнул по шрамам. Ремус прикрыл глаза, почувствовав моментальную слабость в руках и ногах. — Ты — самое лучшее, самое чистое и светлое, что только было в моей гадкой жизни.

Ремус открыл было рот, чтобы возразить, но она прижала прохладные, пахнущие травой пальцы к его губам.

— И именно поэтому я так хочу тебя уберечь, — прошептала она, касаясь губами своих пальцев. Ремус чувствовал её дыхание. — Мой милый, честный мальчик. Ты сам еще не готов к тому, о чем меня просишь. Ты вырос здесь, под защитой Дамблдора, и не знаешь в полной мере всю силу человеческого отчуждения, ведь у тебя есть друзья, и они всегда готовы тебе помочь. За пределами школы ваши дороги так или иначе разойдутся, и тебе придется отвечать самому. Мне всегда было безразлично, что думают люди, я знаю, что, если они захотели кого-то осудить, их ничто не остановит. Но тебе ни к чему груз нового осуждения к тому, что ты уже несешь. Он итак достаточно тяжел, — Валери провела ладонями по его шее и плечам, сомкнула ладони у него на груди, её голос дрогнул. — А в сочетании с браком, это тяжесть может стать невыносимой и раздавить то чувство, которое... заставило тебя совершить этот честный, замечательный поступок. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. И не хочу, чтобы с нами это случилось. Я и так поломала тебе жизнь. И меньше всего на свете мне хотелось бы связывать тебя… обязательствами, — прошептала она, опустив взгляд. Ремус нахмурился, но сказать ничего не успел, потому что она снова подняла глаза, и теперь их выражение сделалось строгим и непреклонным.

— Поэтому, я прошу тебя, не говори со мной больше об этом, — она легонько надавила ладонями ему на грудь, и Ремус машинально отступил на шаг. Беспокойная, вечно рвущаяся на волю прядь его волос надо лбом, мазнула Валери по темным волосам. — И не проси меня оставить Генри.

Пауза, повисшая в загоне в этот момент, была такой глубокой, что Ремус услышал, как редкие дождевые капли шлепаются на листья. Дождь? Он даже не заметил…

— В таком случае, может, нам лучше на время расстаться? — хрипло спросил он, засунув руки в карманы — чтобы не было соблазна её обнять. — По крайней мере, пока Генри не найдет кого-то другого, кто смог бы перевязывать ему раны, или пока ты не найдешь в себе силы его оставить.

Валери молчала, и по её лицу Ремус не мог понять, о чем она думает. Сердце рвалось из груди.

— Хорошо, — негромко сказала она, испытывающе глядя на Ремуса. — Если ты считаешь, что так будет лучше.

Ремусу захотелось заорать: «Господи, да нет, конечно, я не хочу с тобой расставаться, ни сейчас, никогда!». Но он не стал этого делать.

— Может, это будет правильно, — тихо добавила она, отводя взгляд. — Наши отношения уже стоили этому замку одной ученицы. Еще одной детской жизни на своей совести я не выдержу.

Ремус тяжело сглотнул, испуганно глядя на неё, но больше Валери ничего не сказала. Коротко глянув ему в глаза напоследок, она отвернулась, взяла с земли корзинку с кормом и отправилась в дальний вольер, кормить детенышей единорога. Ремусу хотелось её остановить, сказать что-то, когда она прошла мимо, но руки отчего-то налились свинцовой тяжестью, а в горле встал ком.

Он стоял так довольно долго, не обращая внимание на сыпавшуюся с неба морось. Величина и тяжесть принятого решения обрушились на него с такой силой, словно на плечи ему с небес упал камень. Но Ремус был тверд. Он — не безмозглый мальчишка, который с радостью проглотит наживку и будет честно исполнять роль терпеливого наблюдателя за дверью спальни.

На обратном пути морось превратилась в полноценный ливень, и в замок Ремус пришел промокший до нитки. Принял душ, переоделся в сухое, прошелся немного по пустой спальне, постоял у окна, глядя перед собой слегка удивленным, пустым взглядом, а потом упал на кровать, лицом в подушку, и издал жуткий, мучительный стон.

За последний месяц жизнь Роксаны превратилась в ад.

И дело было не в том, что Мальсибер взял себе за правило всячески издеваться над ней, унижать её и придумывать разные гадости, которые добивали её, и без того растерзанные нервы. Вовсе нет. Самым страшным было то, что Роксана настолько привыкла к этому, что стала воспринимать все это как должное.