Маргарита прочитала письмо несколько раз, чтобы удостовериться, что в нем сказано то, что, похоже, имелось в виду. Разделить такую смесь тревог и надежд казалось ей невозможным. Она знала, что Фауст хочет ее, и знала, почему это дурно. С его стороны неучтиво было просить ее, тем более не лицом к лицу, поставить под угрозу бессмертие ее души в обмен на то, что считалось, по общему мнению, сиюминутным и мимолетным удовольствием.

Она долго лежала на постели, размышляя о письме и стоящим перед нею выбором: на одной чаше весов - спасение, на другой - проклятие и Фауст. Спокойно обдумывая, что ответить, она незаметно для себя провалилась в сон.

Тем не менее, подумала она, независимо от выбора - это именно тот путь, которым мужчина обязан проявить себя.

Пасхальное утро выдалось ясное, с пением птиц, пестрыми облачками на небе и игривым легким ветерком. Оно заливало солнечным светом крыши домов и стучалось бесплотными кулаками во все двери. Маргарита обдумывала, какое надеть платье, и уже перебрала все - ни одно, казалось, не подходило для той важной вещи, что она задумала - и наконец надела скромное белое. И вот настало время идти, и родители позвали ее от парадной двери.

Она присоединилась к ним.

Они медленно шли к церкви; отец опирался с одной стороны на трость, с другой - на свою заботливую супругу. Он казался невероятно хрупким. Едва Маргарита увидела, как белы и хрупки его руки, ее щеки залил виноватый румянец и она смутно решила быть целомудренной, отставить прочь все мысли о задуманном, до тех пор пока не будет решительно убеждена, что это - хорошо.

Но с холмов словно бы сбежал какой-то проказливый сатир, необузданный язычник, и остановился со свирелью в руках прямо за садовыми воротами. Он позвал Маргариту. Ее тело заныло и появилось страстное желание уйти в привычную, не сулящую сюрпризов безопасность дома за спиной. Она почувствовала себя беспокойно, попав под пасхальный ветерок, достаточно прохладный, чтобы ежиться; ветерок же знай себе танцевал по улицам города, дергал ее за платье и кричал: «Уходи! Уходи! Уходи к своему мифическому, демоническому любовнику, ступай на его невероятные поля Аркадии, скинь туфельки, сбрось одежду, засмейся и лети, а тебя будут догонять, и, да, вы ляжете с ним прямо в овражке».

– Милочка?
– проговорила мать.
– Дорогая моя, мы пришли.

Только Маргарита догадалась, почему из всех кафедр в храмах Нюрнберга Фауст выбрал их крошечную приходскую церковь. У дверей стояли охранники, не допуская в церковь никого, кроме постоянных прихожан. Это были плотные румяные мужики, и хотя кое-то был недоволен, никто из тех, кого они развернули, не пытался им возражать. Один из этих охранников, который, когда Маргарита была маленькой, был к ней добр, все равно как дядя, подмигнул ей, приветствуя, когда она вместе с родителями проходила мимо.

Несмотря на то, что церковь наводнила толпа, для Рейнхардтов сохранили их личную скамью. Они сели среди углубившихся в требники, так и не увидев Фауста. Должно быть, тот скрывался в маленькой комнатке нартекса, ибо, когда отец Имхофф с улыбкой объявил, что сейчас гость церкви прочтет пасхальную проповедь, он вышел по проходу из глубины церкви. Пока он шел, раздавался шелест приглушенных голосов и все головы поворачивались к нему.

Торжественно поклонившись аудитории, священник отошел в сторону.

Фауст поднялся на кафедру. Темно-коричневая, с вырезанными в дереве сотнями страдающих мучеников, она наклонно высилась над паствой, как нос прибывающего корабля. Через витражные окна, расположенные с теневой стороны, слабо просачивался солнечный свет. Единственная лампа освещала его лицо - бледное чело, орлиный нос, - отбрасывая тень ему в глаза; все это воспринималось как гармоничная совокупность с кафедрой, на которой покоились его сильные руки.

На передней скамье сгорбились радиомеханики, колдуя над своими кислотными батареями и ящиками с электрооборудованием. От них тянулся провод к установленной на шпиле антенне. В соответствии с особым соглашением, проповедь Фауста станет первой публичной демонстрацией удивительной новой технологии. Приемники разместили во всех церквах Нюрнберга. В этот исторический день каждый житель этого города будет напряженно слушать единственный набор слов.

На цыпочках подошел техник и поставил перед Фаустом микрофон, и размером и формой поразительно похожий на дароносицу.

Фауст наклонился вперед, глядя в темноту; его взгляд прошелся над морем свечей, по всей пастве. Рядом с ясным лицом Маргариты все прочие казались смутными и неотчетливыми - и жадно смотрели на него.

Он с улыбкой раскинул руки. Слегка опустил голову и приподнял подбородок, так чтобы его глаза улавливали свет и горели . Было очевидно, что этот человек охвачен глубочайшей страстью. Затем уголок его рта сардонически приподнялся. Когда Фауст заговорил, его голос гулом отдавался у Маргариты в животе и заставлял гудеть ее грудную кость.

–  Владыка любит вас, - произнес он и продолжил: - Сидящий на своем золотом престоле в центре мироздания, Он - самый неусыпный из монархов. Его разум повсюду. Его очи всевидящи. Он никогда не спит. Существует много населенных областей, не только Земля - тысячи, миллиарды миров, им несть числа. Его владения охватывают мириады земель, невероятно диковинных и странных, с расами и гротескными, и обладающими ангельской красотой. У некоторых собачьи уши, у некоторых нет головы, а лица находятся на груди; есть такие, что скачут на одной ноге. У кого-то вместо рук крылья, и они неспособны творить зло. Но для Владыки ничего странного в них нет. Ведь они все Его дети.