Шрифт:
– Нехристи, перешли на сторону красных, большевиков, – бросил здоровенный чернобородый казак.
– Зимой на съезде большевики встречали их с распростертыми объятиями, – проговорил другой. – И здесь и в Пятигорске. А сейчас они и вовсе носы задрали. Вишь, как смело едут! Их бы, гадов, всех уложить из пулемета.
– Заняли Моздок! – не унимался чернобородый. – Пропали казаки. Честь погублена. Теперь уже никакой пулемет не поможет. Когда надо было, не стреляли, а сейчас поздно.
Всадники не слышат никого. Они едут себе, спокойно распевают песню и смотрят с любопытством по сторонам…
Хасан придержал своего коня. Тот самый чернобородый, что злобствовал, ему вдруг показался похожим на Фрола.
Так и есть. Фрол! Ах ты, гад! И как злобно смотрит. «Только и жди, – подумал Хасан, – из-за угла стрелять станет».
– Что остановился? Езжай! – услышал Хасан за собой. Он оглянулся. Это был Шапшарко. – Не поздороваться ли хочешь с ними?
Хасан молча сверкнул глазами. Он недолюбливал Шапшарко с тех самых пор, когда тот в карауле, разговаривая с ним о фроловских лошадях, держался так, будто с мальчишкой говорил. Хасан пришпорил коня.
– Попадись кто-нибудь из них в мои руки – живым не уйдет, – не унимался Фрол.
– Видишь того, что едет впереди? – показал Фролу стоявший рядом казак.
– Босяка Протасова, что ли?
– Говорят, это он привел их. Антихрист! Креста на нем нет.
– У него и на могиле не будет креста. Оно, может, и могилы не будет. Тоже не уйдет от нас. Камень на шею – и в Терек!
А на противоположной стороне улицы, собравшись стайками у ворот, спорили казачки.
– Теперь они узнают! – потрясала кулаками худая смуглая женщина с полубеззубым ртом. – Придется им с землицей расстаться. И табуны у них отберут!.. Отары тоже…
«Они» – это значит богатеи.
– Кто отберет? – удивленно таращит глаза чернобровая молодка.
– Народ отберет! Ингуши вон отобрали да разделили между бедняками все богатство Угрюмова и Мазая! Так и у наших отберут.
– И поплатятся за это сполна, – покачала головой молодка, сверкая глазами-вишнями из-под новенького своего цветастого платка. – И Угрюмов и Мазай еще могут вернуться.
– Вернутся, если царь вернется. А его, говорят, порешили. Так что и их не жди, не вернутся.
– Вернутся! – топнула ногой молодка и взвизгнула: – У, ведьма, из-за тебя каблук чуть не поломала!
Она любовно погладила свой шевровый высокий ботинок.
– Жаль, что не поломала, офицерская подстилка! Стой, пока стоишь, да помалкивай.
– Чего это мне помалкивать! А тебя не только офицеры – и солдаты в подстилки не возьмут! Кому ты такая нужна? Посмотри на себя.
– Ты теперь тоже никому не нужна! Те, кому ты была нужна, ушли! Тю-тю, нет их больше.
– Радуешься горцам? Басурманам? Может, они тебя и приголубят. Смотрите-ка, бабоньки, она и вправду на них похожа. На азиатов-то.
Молодка закатилась смехом, но в ту же минуту и замолкла, будто рот ей кто закрыл. Та, худущая, пошла вдруг на нее с кулаками…
Проезжая мимо Нюркиных ворот, Хасан весь так и подался вперед: нет ли ее во дворе? А может, и Митя тут? Но как Хасан ни вглядывался, никого так и не увидел.
Странное дело, даже Фрол вышел на улицу, а тех, кого так хотелось встретить, Хасан не видел…
А в толпе все гутарили.
– Протасов, говорят, привел их! Правильно сделал. Знает, что бедному люду надобно.
– А чем горцы нам помогут?
– За советскую власть постоят. А власть эта, дай ей бог здравствовать, нам и поможет!.. У нас такого отряда нет. Одни с белыми воюют, другие в банды подались. Ну ничего, теперь они узнают.
– Что верно, то верно. А все-таки нам, казакам, стыдоба у горцев защиты искать.
– А что делать, коли богатеи вооружились и, как науки в паутине, стерегут свое богатство, чтоб людям его не отдать? И банды везде рыщут. Вот заведем свою милицию, тогда и горцы домой уйдут…
Вайнахи расселились в казармах, где до них жили красноармейцы. Стены побиты пулями. Окна без стекол, только в некоторых рамах торчат осколки. Здесь все изрешетили пулеметным огнем бичераховцы. Хасан помнит рассказ Гойберда об этом дне… А вон и церковь, где стоял пулемет. «Надо бы сровнять ее с землей», – подумал Хасан.
В казарме Хасан оказался рядом с Элбердом, ночью на пост ходил тоже с ним. И Хасана это радовало – он всегда тянулся к смелым, сильным людям. Впрочем, Элберд держался непривычно, словно провинившийся. И был очень неразговорчив. Он считал себя опозоренным. Пока Гарси ходит по земле, Элберд не может смотреть людям в глаза.