– Кто там? – спросила женщина.

– Это я, – ответил Хасан, входя в комнату. – Добрый вечер.

– Кто ты?

– Я это. Митин товарищ, не помните разве?

Сначала слышен был только голос, а женщины самой не было видно. Наконец вырисовалась старая деревянная кровать и сидящая на ней старушка.

– Кто тебе нужен-то?

– Митя нужен.

– Нету Мити.

– А где он?

– Совсем и не было его. Ни его, ни другого. Это люди говорят, что были. А где же они, если были?

Хасан насторожился. Старушка была вроде бы не в себе.

– А старик где?

– И старика нет. Никого нет. Я есть. Приходил тут один, говорил, что он мой сын, Илюша. Дважды приходил. Ты тоже, наверное, пришел, чтобы сказать, что ты мой сын? Обмануть меня хочешь? Да?

– Да что вы!

– Меня больше никто не сможет обмануть. Опять хочешь показать мне голову сына? Нет, не буду больше глядеть!

Голос ее, поначалу едва слышный, теперь окреп и стал совсем другим. Старушка чуть не кричала.

– Какую голову? – спросил Хасан.

– Какую, говоришь, голову?! – взметнулась старуха. – Голову моего сына! Там, у ворот, она лежит! Разве ты не видал?

Ее слова, ее голос, эта темная комната и вой ветра в печной трубе, дребезжание оконного стекла – все действовало на Хасана удручающе. Он выскользнул из дома и заспешил, словно боялся, что старушка погонится за ним, а голос ее так и звенел в ушах: «Голову моего сына! Там, у ворот, она лежит!..»

Когда и как это она могла лежать у ворот? И голова какого сына? Может, старуха помешалась? Потому и говорит такое?…

Хасан хотел было зайти к Нюрке. В окнах ее дома не было света. Видать, уехали все. Чего здесь Нюрке одной делать? Не о старшем ли сыне Илюше говорила старушка? А Нюрка, наверное, к родителям своим ушла… Что делать? Как узнать, что с Митей?… Хасан шел не к казармам, а к Тереку, мучительно раздумывая, как быть…

От моста кто-то крикнул:

– Эй, кто идет!

– Я иду! – отозвался Хасан по-ингушски. Постовые, тоже ингуши, преградили ему путь.

– Уж не думаете ли вы, что я убегаю домой или иду грабить?

– Куда бы ты ни шел, не пропустим! – отрезал один. Говорил он грубо. Двое других вели себя чуть мягче.

– Если с тобой, не дай Бог, что случится, спрашивать будут с нас. Как бы ты сам поступил, окажись на нашем месте?

Поняв, что спорить бесполезно, Хасан стал просить их. Сказал, что идет к друзьям. С трудом, но все же уговорил…

Федор только поужинал и прилег отдохнуть. На стук в дверь вышла жена. Она всячески оберегала мужа. Ходил слух, что нескольких сторонников советской власти бандиты расстреляли прямо во дворах, и потому, когда Федор бывал дома, она чутко прислушивалась к каждому шороху и тряслась от страха, едва, бывало, заслышит стук.

Хасан стоял у самой двери. Женщина раза три спросила, кто там, прежде чем открыла дверь.

– Боится, что меня могут выкрасть прямо из дому, – рассмеялся Федор, увидев Хасана. – Целый день я на работе, а вечером хожу по городу, и никто меня не крадет, но вот из дому боится, как бы не выкрали!..

– Тебе смех, – махнула рукой жена. – Наверное, те, кого поубивали, тоже смеялись вот так же. Не смеяться надо, а беречься. Береженого и Бог бережет.

– Тогда мне самому и остерегаться нечего – и ты бережешь, и Бог бережет.

– Шути, шути. – Женщина посмотрела на Хасана, словно бы ища у него поддержки.

– Э-э, жена, – сказал Федор, глубоко вздохнув, – если кто при дет с недобрым, оттого ты меня не спрячешь. Помнишь, прятала, а бичераховиы арестовали? – Федор повернулся к Хасану. – Ты откуда?

– Из Моздока, – ответил Хасан.

– Из Моздока? В отряде там, с ингушами?

– Да.

– В такую ночь и один! – Федор неодобрительно покачал голо вой. – Так нельзя, парень. Головы не сносишь!

– Вы посмотрите на него, – всплеснула руками жена, – людей учит, а сам…

Федор, не обращая на нее внимания, продолжал:

– Надо быть осторожным. Не все рады вашему приходу и установившемуся спокойствию. Об этом не забывай.

Подойдя к печке, Федор взял сушившиеся там шерстяные носки, натянул их на ноги, обулся в калоши и сел на край кровати.

– Я знаю, – ответил Хасан. – У нас вон одного даже убили… Я к Мите ходил, хотел повидать его…

Он уже открыл было рот, чтобы рассказать о старухе, митиной матери, и о том, что она говорила, но Федор опередил его:

– Митю, беднягу, со мной арестовали. И в Моздоке и в Екатериноградской мы были вместе. Увезли нас туда потому, что тюрьма здесь была переполнена. Как будто там просторнее. Знаешь, сколько нагнали народу? Что пчел в улье. Ляжешь на один бок, а уж повернуться на другой можно только всем вместе. А дух стоял! Потому, что овчиной необработанной разило. Я не надеялся остаться живым. Они ведь могли поступить с нами всяко. И поступили так, что вспомнить страшно. Особенно выделялся среди них своей жестокостью один надзиратель. По утрам, бывало, выстраивал нас в шеренгу в длинном коридоре и начинал. Подойдет к каждому из нас и спрашивает: «Жить хочешь или умереть?» Если кто отвечал, что хочет жить, надзиратель изо всей силы бил того по лицу и приговаривал: «Хочешь жить, так зачем пошел за большевиками?» Не лучше он обходился и с тем, кто отвечал, что жить не хочет. «Хочешь умереть, – значит, тебе не нравится власть Бичерахова», – говорил он и бил кулаком в лицо. Ох и тяжелый же был у него кулак! Редко кто не падал после удара. Впрочем, небольшая сила была нужна, чтобы сбить с ног любого из нас, полуголодных к тому же изнуренных духотой и насекомыми арестантов… Федор сидел сгорбленный, со свешенными между колен, сцепленными в замок руками. Иногда он прикрывал веки и покачивался из стороны в сторону, будто что-то вспоминал.