Вон и сейчас с неба валят крупные, как кукурузные хлопья, снежинки. Эти и вовсе не залеживаются – тотчас тают.

Погода – хуже некуда. Сидеть бы в тепле у печки, но не тут-то было. Одни мечутся, как мыши в амбаре, в котором все дыры законопачены и нет из него выхода, – добро свое прячут от советской власти. Другие и день и ночь стоят на страже: охраняют эту самую советскую власть от бандитов да пути хапугам перекрывают. Совдеп и ЧК поручают отряду и другие дела. Богатеи-то, они ведь добром ничего не отдают, налогов даже не платят. А каково новой, неоперившейся власти с нуждой в народе справиться? Бичераховцы все вытрясли. В Моздок каждый день раненых везут. Их кормить надо, постели тоже нужны. А где взять? Богачи все свое добро попрятали. Для Бичерахова ничего не жалели, а от советской власти все схоронили. Да еще из-за угла, того и гляди, пристрелят. Вот ЧК и борется с ними.

Хасан и с ним еще двое с утра уже побывали в иных дворах. Первым входил человек из Совдепа, рыжеватый казак, ровесник Хасану, ему все ведомо, знает, в чей двор идти, кого потряси следует. Они уже конфисковали в пользу Совпеда три лошади и фургон зерна. Отобрали две винтовки с патронташами. Одна офицерская винтовка. Очень она приглянулась Хасану, даже с плеча снимать не хотелось.

При въезде в третий двор сердце у Хасана забилось и гордо словно клещами сдавило. Хоть он и был тут всего только раз, отчетливо помнит большой крестовый дом, навес, колодец, из которого пил Рашид… В стороне, в саду, стога сена.

Во дворе была только женщина. Хасана поразила ее худоба: ведь у них есть все, что душе хочется, и такая худая.

Она стояла на крыльце и скулила своим тоненьким голоском:

– Что ж это, всякая власть будет садиться на наши шеи? Был Бичерахов, отдавали ему полные фургоны пшеницы, а фургоны с арбузами прямо с бахчей свозили к казармам. Где это видано, с од ной скотины три шкуры сдирать!..

– Бичерахову-то не жаловалась? – сказал тот, что из Совдепа.

– Тогда вы с радостью все отдавали.

– Так уж и с радостью!..

– Ну вот что, хозяюшка. Хватит причитать. Выводи двух лошадей – и делу конец.

– Двух лошадей, – только и произнесла женщина. Это еще за чем?

– Для советской власти.

– А мы?… Как же мы?

– И вам останется. Ну, давай поторапливайся!

– Чего ты на меня кричишь? Я тебе в матери гожусь.

– Для этого одних годов мало, нужно еще иметь сердце. Я не забыл, как ты относилась к своим работникам. И ты и твой муж.

Хасан не успел познать, какое у нее сердце. Быстро снялся тогда со двора. Но сердце ее мужа он узнал хорошо.

– А что мы такого плохого делали? Всех брали на работу, исправно кормили. Даже тех, что ты привел, взяли…

Женщина все говорила. В глубине души, наверно, надеялась, что этой перебранкой все и кончится. Но, приметив вдруг взгляд Хасана и поднятую дугой его бровь, она сразу смолкла.

Казак из Совдепа спешился.

– Ну вот, что, – сказал он, – добром не выведешь – силой за берем все, что нам надо.

Двое направились к сараю.

– Где оружие спрятано? – спросил Хасан, входя в дом.

– Зачем нам оружие? Мужик мой с бандами не связан и людей не убивает. Нешто на нем креста нет?

Оружие не нашли, зато зерна – пруд пруди. Чистая, отборная пшеница! Часть в мешках: видно, приготовили, хотели упрятать, да не успели. Мешков десять. Хасан вышел на крыльцо, сказал товарищам, чтобы запрягали фургон.

Женщина ругала и проклинали их на чем свет стоит. А они знай себе делали свое дело.

Только раз казак поднял голову и бросил ей:

– Проклинай, проклинай! Да помни, поплатишься ты и за это.

Женщина еще пуще взбесилась. Кричала как скаженная…

Когда уже запрягли фургон и погрузили на него мешки, в воротах неожиданно показался Фрол. Вначале он застыл на месте, затем вдруг рявкнул:

– По какому такому праву средь беда дня грабите?

– По революционному праву! – ответил казак. – И не грабим, а лишнее, у людей награбленное, конфискуем.

Хозяин рывком расстегнул шубу, засунул руку за ремень.

– Так, значит? – угрожающим тоном бросил он.

– Значит, так.

– Силой действовать решили?

– Добром не отдаешь, так без силы не обойтись.

– Не отдавал и не отдам! – крикнул Фрол, направляясь к фургону.

Он схватил лошадь под уздцы. Сидевший на фургоне Хасан дернул вожжи, но Фрол крепко держал коней.

– Отпусти! – сказал казак. – По-хорошему просим.

– Не отпущу! Убирайся со двора вместе со своими дикарями!

Хасан так напрягся, что зубы заскрипели. Рванул с плеча винтовку. Совдеповец предостерегающе поднял руку, и Хасан с трудом удержался, чтобы не спустить курок. В какой уже раз он слышит это оскорбительное слово. «Скотина, это. мы-то дикари? – подумал Хасан. – А что тогда о тебе сказать?»