— Мартыныч, у тебя хлеба не будет до… О, новенький?

Расписной без приглашения шагнул через порог.

— Откуда сам? — довольно развязно спросил он.

— Оттуда, — показал я наверх указательным пальцем.

Обладатель «партаков» поднял голову к грязно-белому потолку и секунд двадцать изучал его.

— А, я понял, — произнёс он наконец.

— Дим, ты объясни человеку за жизнь, лады? — обратился он уже к моему приятелю, и повернулся, было, чтобы уйти, но потом вспомнил. — Я чё заходил-то! Хлеба дайте до завтра, Женька провафлил чё-та.

Михаил Мартынович молча открыл тумбочку, достал нечто, заветную в бумагу и протянул татуированному. Тот не поленился, развернул свёрток, шумно втянул воздух ноздрями и изрёк:

— Потянет.

После чего, не говоря ни слова, вышел, хлопая задниками тапок по полу. Едва неприятный посетитель скрылся из виду, Андрей вскочил, захлопнул дверь и запер её на довольно внушительный засов.

— Это что? — спросил я.

— А-а, — скривился Дима, — это Жорик. Мразь ещё та, но… Лучше не связывайся, он тут в шестёрках у серьёзных людей ходит.

— Да какие они серьёзные люди?! — возмутился Михаил Мартынович. — Шваль транвайная, уголовники, мать их в колено! Воры? понимаешь!

Вот и ещё одна сторона местной действительности. В общаге был «смотрящий» — некий Сухарь, бывший уголовник, поскольку местных уголовников тут не водилось. Законы ВНР были простыми и жёсткими — или штраф, или принудительные работы, причём некоторые напоминали каторгу, или пуля в лоб. Тюрем, как таковых, просто не существовало. Но желающие жить «по понятиям» не перевелись, так что периодически возникали подобные полукриминальные сообщества. В общем-то, кроме раздражения фактом своего существования они ничего особого и не делали, хотя в половине, как не больше, краж обвиняли именно группу Сухаря. Мелкое вымогательство, типа как сейчас, у кого хлеба, у кого чаю, у кого и десятку стрельнут. Понятно, что ни завтра, ни через неделю никто долг не вернёт, но не дать, значит проявить неуважение, а уважение — это, пожалуй, единственное, что требовали «приблатнённые» от всех остальных. Но идти наперекор было чревато, можно было лишиться здоровья, и свидетелей избиений, по какой-то случайности, не было никогда.

— И много их? — поинтересовался я.

— Да шестеро, Сухарь, Жорик и ещё четверо, — пояснил Дима, морщась, словно рассказывал о чём-то отвратительном. — Так бы и хрен с ними, но есть Гера Котёл. С ним даже ты не справишься, Кость, лучше не быкуй даже.

Ну, это мы поглядим, шваль эту я на дух не переношу, так что посмотрим.

Чтобы отвлечь народ от неприятного осадка после визита Жорика, я решил ещё кое-что расспросить.

— А я вот не понял, зачем в глаза светят-то?

— А это как раз из-за Призраков, — ответил Дима.

Тут Андрей молча встал, покопался на полке, что висела над его кроватью (над моей такой не было, между прочим) и протянул мне раскрытую книжицу. Уже знакомая брошюра, рисунок человека с гримасой на лице, замершего с поднятыми и сжатыми в кулак руками. Вокруг человека были изображены волны то ли отрицательной энергии, то ли запаха пота. «Признаки одержимости: неадекватное и крайне агрессивное поведение, нечленораздельная речь или её отсутствие. При попадании в глаза источника света (яркая лампа, фонарь, фары автомобиля) глаза полностью чернеют».

Ниже был нарисован глаз человека, полностью закрашенный чёрным цветом. Ни белка, ни радужки, ни зрачка — просто чернота и всё.

— Да, — ткнул Дима пальцем в рисунок, — если Призрак вселяется, то человек какое-то время ещё нормальный. Но яркий свет ему не нравится, тут он сразу проявляется.

— Так а если он обратится вот так, в толпе, на входе? — не уловил я смысла.

— Ну, есть секунд пять-десять, пока он будет глаза руками тереть. Можно успеть отбежать, или скрутить, пока МЧСники не приедут. Просто прикинь, такой в общагу придёт и ночью обратится.

— Так а дальше с ними чего? — пытал я.

В книжке про это не было ни слова.

— Дальше? — переспросил Михаил Мартынович. — Дальше, Костя, плохо может быть. У нас на заводе так одержимый целую дежурную смену, семь человек убил. Страшно убил, не приведи господь так умереть. И убёг.

— Адаптантом стал? — догадался я.

— Ага, поймали потом уже, в деревню какую-то забрёл, ну и на мужиков с оружием напоролся. Потом уже опознали.

Я вспомнил, как Кеша вонзил вилку в лицо своего товарища, тоже ведь смысла в этом не было, кроме как увечья нанести.

— А как выглядит Призрак-то? — задал я очередной вопрос.

В книжке он был нарисован в виде едва заметного привидения, как в мультике про Карлсона. Только без улыбки.

— А хрен его знает, — ответил Дима, — Призрак он призрак и есть. Как клок тумана.

— А ты видел? В живую, в смысле? — спросил я.

— Да, было разок. Не только видел, но и, так сказать, испытал нападение.

— Да? И как?

— Да никак. Хреново, жутко, страшно, потом, как приехал, час, наверное, в парилке сидел, всё рожу отскрести пытался. Но он только через глаза проникает, так что обошлось, очки ему не по силам. А вот руками или одеждой хрен закроешься. Щели найдёт и всё, привет. В основном, по пьяни их ловят, или по глупости, думают что не будет ничего. Мужик этот из пельменной именно так попал, я думаю, хотя вроде опытный уже, до мастера дорос.