Когда, наконец, вернулся сэр М., она глубоко спала. Я поведал ему о произошедшем, виня себя, что не смог ее остановить.

— Ты сделал итак очень многое для нее. Тебе нужно отдохнуть. Она очнулась, это самое главное. Теперь она сможет поправиться. А все остальное, она никогда не забудет и это будет сложно пережить. Но главное, она очнулась, она будет жить, — сказал он, прежде чем я ушел в свои покои.

Я старался не приходить к ней, когда в последующие вслед за этим неделями она была в сознании. Она была все еще слаба, поэтому чаще спала, чем бодрствовала, и в часы ее сна мне дозволялось сидеть у ее постели. Отец боялся, что увидев снова меня, это могло вызвать новый приступ. Почему-то я неразрывно был связан с ее болью, служил еще большим напоминанием о ее потери, что как я решил, было связано с тем, что я напоминал ей не только о малютке, но и об отце ребенка.

Было давно за полночь, и свет луны освещал ее спящее тело. Я опустил свою голову рядом с ее рукой и наблюдал за ней. Она давно заснула, но дыхание ее было прерывисто и неспокойно. Она выглядела сильно изможденной, черты ее лица приобрели новые оттенки, словно бы горе запечатлело на них свой глубокий след. У нее оставалось такое же хрупкое тело девушки, но ее лицо и весь ее облик представлялись сделанными из камня. Я закрыл глаза и стал слушать ее дыхание. В голове проносились мысли, но все внутри меня было скованно будто льдом, и я старался сосредоточить свое внимание лишь на ее вдохах и выдохах.

— Вы не ответили на мой вопрос, — вдруг услышал я.

— На какой? — я поднял свою голову и встретился с ее холодным взглядом.

— Почему вы здесь со мной сидите. Я жива. И то, что со мной произошло, — в ее глазах появились слезы, но усилием воли она продолжила.

— В общем, вас теперь не связывают со мной никакие обязательства или причины. Теперь вы свободны. Я же знаю, что Вы тогда сделали мне предложение не из-за своих хоть каких-нибудь чувств, а по просьбе моего отца. Да и наверно захотели выглядеть этаким благородным юношей.

— Не говорите так. Я понимаю вы сейчас в таком состоянии. Но вы же должны знать, что я не покину вас, — попытался вразумить я ее. Она не должна была говорить этих слов. Я не был похож на него, и никогда не поступил бы с ней как он. Неужели она не видела в нас различия?

— Я порченая женщина.Моя жизнь закончилась, я не хочу закончить и вашу. Вы свободны, — она сделала знак мне рукой уходить.

Я поднялся. Но не сделал ни шагу. Я продолжал смотреть на нее. Я ждал.

— Чего вы ждете? Я же сказала, что отпускаю Вас.

— Если Вы скажете, что больше не хотите меня видеть. Если Вы не согласитесь быть мне если не женой, то хотя бы нареченной сестрой. Если Вы скажете, что нас с вами не связывает даже дружба. Лишь тогда я выйду за эту дверь, и Вы меня больше не увидите.

Она замолчала на несколько минут, обдумывая мои слова. В ночной тишине был лишь слышен тик часов и ее столь же прерывистое дыхание.

— Хорошо. Я не скажу этого. Но мое мнение не измениться. Теперь мне все безразлично и это не измениться.

— Я приму это, — ответив, я снова присел рядом с ней. Наши отношения, наконец, приобрели выраженную определенность. Они не смогли перерасти в любовь, но теперь мы перестали быть столь чужими друг для друга.

Тогда я смутно это осознавал, но та ночь действительно стала не концом, а началом. Как и последовшая вскоре за этим еще одна. Прошел месяц. Она сдержала свое слово и больше не прогоняла меня. Ее здоровье стало гораздо лучше, но она так почти и не вставала с постели. Она глубоко переживала свое горе, жизнь потеряла для нее любые оттенки,

кроме самых темных. Как она мне признавалась тогда, она словно стояла на разрушенном мосту, и спереди и сзади лишь была пропасть, всепоглощающая бездна, и чтобы не упасть, она должна была оставаться на этом мосту. Но она чувствовала, что даже этот уцелевший участок моста мог внезапно разрушится у нее под ногами.

Она сделала попытку убить себя. Сэр М. по неосторожности оставил рядом с ее кроватью таблетки, которые прописал против депрессии заправский психиатр. И дождавшись, когда все заснут, она решилась выпить их все сразу и тем самым покончить со всем.

Но в ту ночь я не смог заснуть тоже. И я гулял один по поместью, пока не решился зайти в ее комнату. Когда я появился, она уже успела выпить почти половину их, остальные я тут же выхватил у нее из рук и, вызвав у нее рвоту, заставил выплюнуть оставшиеся.

— Зачем вы это сделали? — со злостью и нескрываемым отвращением в голосе выкрикнула она, движением руки отстранив меня от себя.

И тогда я увидел то, что никак не мог разглядеть раньше. Я понял, как ошибался, считая ее глупой и недалекой девушкой, не умея заметить, сколько настоящей духовной красоты было в ней, сколько силы и главное настоящего, искреннего, честного. Я был словно слепец, который замечал под ногами камни и ветки деревьев, но не обращавший внимания на все другое, что окружало мой путь.