Она сделала глубокий вздох.

— Я просто… Эти вещи слишком давят на меня, и я не знаю, стоит ли мне кому-то о них рассказывать. Тем более вам.

— Это потому, что я мужчина? Тебе было бы удобней поговорить сначала с монахиней, а потом уже идти ко мне?

— Нет, это не из-за того, что вы мужчина, — я слышу улыбку в ее голосе. — Это потому что вы пастор.

И тут я решил угадать.

— Это всё из-за плотской природы?

— Плотской, — смеётся она, и её смех звучит словно мелодия. Внезапно я понимаю, что мне стало интересно посмотреть на внешность этой прихожанки: была ли её кожа бледной или, наоборот, загорелой, толстая она или худенькая, пухлые ли у неё губы.

Нет. Я должен сосредоточиться. Но почему её голос вдруг заставил меня почувствовать себя мужчиной, а не пастором.

— Плотской, — повторяет она. — Это звучит как эвфемизм.

— Ты можешь называть это так, как тебе удобно. Это не должно смущать тебя.

— Иногда ширма помогает, — отмечает она. — Это проще, когда не видишь человека, знаешь, мантия и прочие ваши штучки.

Теперь смеюсь я.

— Мы не носим мантию всё время, ты должна это знать.

— Оу. Ну, это моя фантазия. Тогда что же ты носишь?

— Рубашку чёрного цвета с длинными рукавами и белым воротником. Ну, тебе известен такой тип одежды. Думаю, ты видела это по телевизору. И джинсы.

— Джинсы?

— Это так шокирует?

Я слышу, как она прислоняется к ширме.

— Немножко. Это значит, что у тебя есть свой стиль во всём этом.

— Только по выходным, с девяти до пяти.

— Хорошо. Я рада, что они не заставляют тебя одевать мантию по субботам или что-то в этом роде.

— Они пытались. Слишком много запретов, — я делаю паузу. — И если это как-то поменяет твоё мнение, то я обычно ношу брюки.

— Ну, уже больше похоже на священника, — следует долгая пауза. — Что если… Ты когда-нибудь встречал людей, которые действительно творили плохие вещи?

Я осторожно подыскиваю слова, чтобы ответить:

— Мы все грешны в глазах Господа. Даже я. Нужно просто раскаяться в величине своего греха, но…

— Перестань мне вещать это семинарское дерьмо, — шипит она. — Я задала тебе вопрос. Я поступила очень плохо. Действительно плохо. И я просто не знаю, что ожидать дальше

Её голос дрогнул на последнем слове, и в первый раз за то время, что я был рукоположен, у меня возникло желание подняться со своего места и войти в ту дверь, где сидела она, и подарить этой женщине крепкие объятия. Наверное, это будет неудобно сделать в такой Тёмной Комнате Смерти (так я называю эту исповедальню).

Но её голос звучал так надломлено и болезненно. И мне захотелось сделать для неё что-то хорошее.

— Мне нужно знать, что всё будет хорошо, — говорит она тихо. — И я должна буду научиться жить с этим.

Мою грудь сжала боль. Как часто я повторял эти же слова, смотря в потолок, лёжа в кровати без сна, задаваясь вопросом, изменится ли моя жизнь? «Мне нужно знать, что всё будет в порядке».

Разве мы не все хотим этого? Разве не об этом кричат наши разбитые души по ночам?

Когда заговорил снова, я не стал возиться с этими духовными наставлениями. Вместо этого я ответил честно:

— Я не знаю, будет ли всё в порядке в будущем. Может, и не будет. Но сейчас ты думаешь, что самая несчастная в этом мире, но, поверь мне, настанет день, когда ты поймёшь, что может быть ещё хуже, чем сейчас, — я опустил свой взгляд на руки, которыми вынимал старшую сестру из петли в родительском гараже, когда она повесилась. — Ты не сможешь вставать с постели по утрам, потому что кровать будет единственным местом, где ты чувствуешь себя в безопасности. Знаешь, это «хорошо» никогда может и не настать. И всё, что тебе останется, так это искать новую опору в жизни. Надеюсь, ты найдёшь любовь в своей жизни и будешь её крепко держать. И в один прекрасный день всё серое и скучное исчезнет. В один из таких дней ты обретёшь что-то ценное в своей жизни. И жизнь принесёт тебе большое счастье.

Я слышал, как она вздохнула, словно пыталась не заплакать.

— Я... Спасибо вам, — просто сказала она. — Спасибо.

Не было никаких сомнений в том, что она сейчас плакала. Я слышал, как она вытягивала салфетки из коробки, положенной мной в исповедальню для таких случаев. Я мог поймать только самые незначительные движения сквозь ширму: её волосы были тёмного цвета, а кожа бледна.

Часть меня хотела услышать её признание, чтобы я смог дать ей больше советов, сказать ей что-то, чтобы она обрела уверенность в себе, но я до сих пор не знаю, какой именно из ужасных видов плотского греха она успела сотворить, а теперь пришла каяться. Я хотел услышать этот шёпот снова, хотел поцеловать каждую её слезинку.

Боже, я хотел прикоснуться к ней.

Да что со мной, чёрт побери, происходит? Мне не хотелось женщину в течение этих трёх лет. И я даже лица её толком не видел. И что самое смешное, даже имя мне неизвестно.

— Теперь мне, правда, пора, — говорит она, игнорируя ранее сказанные слова. — Спасибо за то, что рассказал. Это было… Это было как бальзам на душу. Ещё раз спасибо.

— Подожди… — произношу я, но дверь уже хлопнула, и она ушла.

***

Я думал об этой незнакомке весь день. Думал о ней, когда готовил свою проповедь на воскресенье. Думал о ней, когда перечитывал Библию, когда молился ночью. Думал о том тёмном проблеске её волос, о том нежном голосе. О чём-то, что помогло бы мне… Постойте, что это? Я, конечно, не святой и знаю, что принял обет, но я всё же мужчина. Мужчина, который до этого любил трахаться очень много.