— Я была наверху с семьёй: услышала, как мать упомянула что-то о поздней оплате налогов, и так как у меня образование, связанное с бухгалтерией, я предложила помощь.

— Это очень мило с твоей стороны, — ответил ей, снова чувствуя это ужасное, удушающее ощущение, которое чувствовал вчера, то чувство, когда уходит почва из-под ног, когда я нахожусь рядом с ней; флирт с Поппи ещё хуже, чем сама похоть.

— Почему ты так удивлён тому, что я сделал что-то хорошее? — спросила она, шагнув ко мне. В словах была ирония и шутка, но подтекст был ясен. «Не считаешь меня хорошим человеком?»

Сразу появилась защитная реакция. Я всегда считаю людей хорошими, всегда. Но если честно, я был немного удивлён её готовностью помогать. В таком же состоянии я пребывал, когда она рассказала мне о Гаити.

— Потому что ты думаешь, что я одна из тех падших женщин?

Я швырнул тряпку в ведро и поднял взгляд. Теперь она была ближе, достаточно близко, чтобы я мог увидеть небольшое пятно от муки на её плече.

— Я не думаю, что ты падшая женщина.

— Но теперь ты должен сказать, что мы все погрязли в своих грехах в этом падшем мире.

— Нет, — осторожно произнёс я. — Я хотел сказать, что люди, которые очень умны и привлекательны, например, как ты, обычно не культивируют в себе доброту, если того не хотят. И да, это меня немножко удивило.

— Ты умный и привлекательный, — выпалила она. Я ухмыльнулся ей. — Прекратите это, Отец, я серьёзно. Уверен, что это не потому, что я умная, привлекательная, состоявшаяся женщина, но ты ведь не чувствуешь этого?

Что? Нет! У меня был краткий курс «Исследований женского меньшинства» в колледже!

— Я…

Она сделала ещё один шаг вперёд. Только швабра с ведром были сейчас между нами, но они не могли мне помешать пялиться на её изысканный изгиб ключиц над сарафаном, а там уже и недалеко от её выреза.

— Я хочу быть хорошим человеком, но больше этого хочу быть хорошей женщиной. Неужели невозможно быть безраздельно женщиной и безраздельно хорошей?

Дерьмо. Этот разговор ушёл от налогов в самые тёмные уголки католического богословия.

— Конечно, можно, Поппи, любой человек может стать хорошим, — сказал я. — Забудь сейчас о Еве и яблоке. Посмотри на себя так, как я вижу тебя: абсолютно любимая Божья дочь.

— Думаю, я не чувствую себя любимой.

— Посмотри на меня, — она повиновалась. — Ты любима, — твёрдо заявил я. — Умная, привлекательная женщина, и каждая часть тебя, хорошая и плохая, любимы. Пожалуйста, игнорируй меня, если я напортачил и заставил чувствовать себя по-другому, хорошо?

Она фыркнула после моих слов, а затем печально мне улыбнулась.

— Мне жаль, — сказала она мягко. — Я не хотела задеть тебя этим.

— Ты и не задела. Серьёзно, я единственный, кто должен просить прощения.

Она сделала шаг назад, словно физически не решалась сказать то, что собиралась. А затем выпалила:

— Стерлинг звонил прошлой ночью. Думаю… Это просто выносит мне мозг.

— Стерлинг звонил тебе? — переспросил я, чувствуя раздражение, бывшее далеко за рамками профессионализма.

— Я не ответила, но он оставил голосовое сообщение. Хотела его удалить, но не смогла…— она замолчала. — Он повторил все те вещи, которые говорил раньше: о том, какой женщиной я была, где должна находиться. Он сказал, что кончит для меня снова.

— Он кончит для тебя? Он сказал это?

Она кивнула, в то время как ослепляющая ярость танцевала перед моими глазами.

Поппи, очевидно, заметила это, потому что засмеялась и накрыла своими пальцами мои в том месте, где я сжимал рукоять швабры так сильно, что побелели костяшки.

— Расслабься, Святой Отец. Он приедет сюда, пытаясь соблазнить меня своими историями об отпуске и вине, а потом я его отвергну. Снова.

«Снова… Так это что не в первый раз? Где ты позволишь ему заставить тебя кончить, после чего снова отпустишь?»

— Мне это не нравится, — ответил я и сказал это не как пастор или друг, но как мужчина, который пробовал её недалеко от этого лестничного пролёта. — Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

Её улыбка осталась, но глаза превратились в холодные осколки коричневого и зелёного. И вдруг я понял, каким оружием она могла бы быть в конференц-зале или в качестве правой руки сенатора.

— Правда? Не думаю, что тебя касается, встречусь я с ним или нет.

— Он опасен, Поппи.

— Ты даже его не знаешь, — огрызнулась она, убирая свою руку с моей.