Не успели въехать во двор и выгрузить хозяйственную мелочь и Ван Ваныча, как явился дед Матвей со скрипучей тележкой, где замечался ящик с плещущейся одинцовской водочкой "Т-34". Отчим тотчас же разлепил глаза и принялся брататься с дедком-танкистом. За два года Матвеич не изменился был вертким, болтливым, жизнелюбивым. Меня узнал и хотел наговорить всяческих любезностей, будто мы участвовали в театрализованном народном лубке:

– Ой, еси, добрый молодец!..
– и мыслил продолжить в том же духе.

– А чего это водочка без дела кислится, - первым не выдержал Ван Ваныч.

– Так это... на поминки, - вспомнил дедок, - Матрены-соседки. Упарилась в баньке, как есть упарилась до общей до неживности.

– Надо б помянуть, - высказал трезвую мысль отчим, выуживая из гнезда ящика бутылку с разлапистой алой звездой на кислотной этикетке.
– "Т-34", и-и-интересно! Машинным маслом не тянет?

– Не, - ответствовал дедок.
– Добрая водка, как та танка.

Надо ли говорить, что затеялся скорый праздник: поначалу за упокой души рабы Божьей, а затем за здоровье оставшихся грешить. Чтобы не упиваться до состояния космической невесомости, я отправился в баньку.

С легким паром, с молодым жаром! Что может быть целебнее для тела и духа? А после сидеть на свежих чурбачках в сиреневой мгле вечера и дуть квасок с хренком из студеного погребка.

Меж тем праздник на веранде продолжался - подтянулись дополнительные силы луговчан, видимо, когда-то сражающихся на легендарных Т-34: пить и слушать Матвеича, выступающего в полном объеме своего самородного таланта:

– Тута на днях дунуло начальство у коровник. А коровник у нас знамо какой: с ямой куда усе говно бежить. А запашок хочь плачь, ядреный запашок. Начальство со сообщеньицем: ждем туристов из Германии. Обмен опытом, что ли?.. Ну, начальство: давай, Матвеич, вывози говно куда хошь. На то три дня. Что делать? А тама такая яма - без дна. И придумал я плану. Замастить ямку вроде как полом. И веточками облож`ить - для красы и указанию маршруту. За три денечка сляпал мосточек, хотя запах тама, говорю, святых выноси, - щелкнул по щетинистому кадыку, - да завсегда защита добра водится. Ну вот - приезжають гости дорогие, одеты как те птицы-какаду, мелють не по-нашему, коровенок щуп-щупають, да блыкають: фотки, значит, делають. И один уж верткой сказался. И туды и сюды: блыц-блыц. И отбрыкнулся немчура с маршруту. За веточки переступил - и плюмц! в ямку. Головой! Ну, думаю, Матвеич, выпил ты усе на воле, пора и у неволю. Не-е-е, глядь, выныриваеть ганс, ручками хлюпаеть, живой, разве, что не ореть от духа-то забористого. Что делать? Я багорчиком германца и подловил. И хорошо подловил, надежа. Опосля обмыл водичкой через шлангу, что ту корову. И ватничек от усей души. Очень гансец рад был: не забуду, говорит, такого теплого, как говно, приему...

Посмеиваясь, я отправился спать на сеновал. За темными лесами, реками, горами, долами крался новый воскресный день, как печенег к славянским поселениям, и мне хотелось встретить этот день в полном здравии и в хорошем настроении.

Никаких предчувствий не было, вот в чем дело.

Никаких предчувствий беды. Я уснул сладким сном, будто зашел в теплую, как молоко, Луговину. И пробуждение было преждевременным и скверным от тревожного шума мотора и лая собак... А над прорехой сарая висела сырая луна, брюхатая полуночным полнолунием.

– Дима, - голос показался мне знакомым.

Я подумал, что это голос Мамина, потом понял: ошибся. Это был голос его младшего брата Саньки, и этот голос мне не понравился - это был неживой голос.

И, спускаясь по трухлявой лестнице, я почувствовал знакомый привкус сна. И увидел сверху молоденькое лицо, выбеленное лунным светом.

– В чем дело, Санек?

И не получил ответа. Младший брат моего друга заныл в голос. Я нашел на веранде ополовиненную бутылку водки с кислотной этикеткой, где разлапилась черная звезда.

– Пей, - сказал я.
– Что с Венькой?
– догадался.
– Что?

– Его н-н-нет, - клацал зубами о стакан.

– Где нет?

– Н-н-нет, - пил водку как воду.

– Где нет?
– не хотел верить.

– У-у-убили, - услышал наконец ответ.
– У-у-убили Веньку.

Я рассмеялся в голос - такая вот неожиданная реакция. Не рыдать же белугой? И потом: не поверил. Хотя уже знал, что это есть правда, и все равно не поверил. Мне показалось: сон. Нет, это был не сон. Луна была слишком настоящей, она источала сладкую горечь полыни и смерти.

Потом тоже выпил водки - и пил как воду. Она была пресна и напоминала вкусом желток луны, разбавленный в спиртовой эссенции.

После этого пришло понимание, что праздник Возвращения для меня закончился, он закончился в этот мертвый час полнолуния. Для меня начался отсчет нового времени - новой для меня войны.

Я хотел вернуться в Мiръ и питал на этот счет надежду, что в нем не погибают те, кого любишь и с кем можно часами говорить по душам. Мой друг погиб, его убили темные люди, как сказал, плача, младший его брат.

Мы мчались в машине, рассекая холодный лунный воздух, и я задавал вопросы и получал ответы. И чувствовал вину за гибель товарища. И понимал, что уже ничего нельзя сделать. Нельзя вернуть того, кто погиб. Остается только жить и мстить. Мстить и никогда не умирать.

Я научен танцевать быстрый танец jig, а тот, кто умеет приглашать на этот танец девушку по имени Смерть и танцует с ней, обречен на бессмертие.

Моему лучшему другу перерезали горло - перерезали небрежно, то ли по-любительски, то ли от чрезмерного профессионального изуверства. Он лежал в луже крови, её было много. Она отливалась дешевым темным вишневым вином, над ней висела ночная мошкара, она серебрилась. Было слишком много крови, вот в чем дело, и эта кровь питала весь окрестный гнус. Когда так много крови, это говорит о том, что убийцы делали свою работу спустя рукава. Или были слишком уверены в себе. А кто нынче на наших просторах чувствует себя вольготно?