Наконец прилетел наш самолет. Он снизился к самым кострам так, что в свете пламени были ясно видны красные звезды. Партизаны обрадовались, закричали «ура», подбрасывали вверх шапки, махали оружием.

Но самолет не стал приземляться, он сделал только несколько кругов над поляной и начал набирать высоту. Из самолета выпал и раскрылся прямо над кострами белый купол транспортного парашюта.

Долгожданный груз уложили на подводу и повезли в бригаду. Радовались всему — и медикаментам, и минам, и боеприпасам, но особенно московским газетам и сухим батареям для рации: будет теперь постоянная связь с Большой землей. За точно выполненную операцию группе встречи была объявлена благодарность командования.

Случались у партизан и свободные вечера. Тогда народные мстители собирались после ужина возле костров-дымогаров, которые разводились, чтобы защититься от комаров, но так, чтобы не засек вражеский самолет. В каждом отряде, в каждой роте были свои весельчаки и шутники. Но уж так повелось, что к третьему отряду, в котором служил Костя Будник, в такие краткие часы отдыха льнули особенно. Тут была гармонь Воложина, на которой он мог сыграть любой мотив, тут звенели задушевные песни «братков».

Начинали чаще всего с «Трех танкистов», «Катюши», «На закате ходит парень», потом пели «Каховку», «Партизан Железняк». А когда в лесной тишине партизанского лагеря раздавалась стремительная «Тачанка», Костя не выдерживал, хватал что было под руками: деревянные ложки, два камня — и в такт песне начинал аккомпанировать. Послушать песни приходили разведчики Иван Мацкевич, Цыганков, комиссар бригады Александр Гвоздев. У них были свои заявки: довоенные «Орленок», «Наш паровоз, вперед лети!» и недавно доставленные с Большой земли «Синий платочек», «Священная война», «Ой, туманы мои, растуманы…».

Однажды разведчики принесли в лагерь новые стихи. Кто был их автором, неизвестно. Стихи поместили в «молнии», вывесили на высокой сосне. Нашлись свои композиторы, которые тут же подобрали музыку. И теперь, когда выдавался спокойный вечер, Плиев непременно запевал:

Песню любили все — она рождала думы об оставленных домах, родных и близких. Любили в бригаде и веселые припевки. Воложин пробегал пальцами по кнопкам гармони, и Костя звонким голосом запевал партизанские частушки:

Ему вторил высоким чистым голосом Володя Синявский:

Однажды подошел к костру-дымогару комбриг Никитин. Присел на пень, задумчиво глядя на костер, слушал песни. Потом взлохматил волосы на голове Кости, сказал тихо:

— Эх, хлопчики, я тоже воевать начинал пацаном. Только было это еще в гражданскую, когда с белыми сражались. Тоже на фронт из дома сбежал. — И неожиданно сказал: — Скрипку бы сейчас! До войны я играл немножко на скрипке… — Комбриг вздохнул.

Скрипка, старенькая, обшарпанная, повидавшая не одну бомбежку и пережившая не один поход, нашлась в обозе. И вот в лесу зазвучала мелодия, которая завладела душами всех, — «Полонез Огинского». Все слушали затаив дыхание. Когда в лесной чаще замер последний звук, Костя прошептал:

— Товарищ комбриг, сыграйте, пожалуйста, еще! Может, пролетит музыка над лесом, и мама моя там, на Рысевщине, ее услышит…

Бригада все еще находилась в Налибокской пуще. Отсюда по всем направлениям действовали диверсионные и разведывательные группы. Костя участвовал в операциях на дорогах Налибоки — Чапунь — Любча, ходил в разведку в деревни Турец, Буда, Щорсы, на диверсии под Волковыск, Новогрудок, Лиду. Иногда со своими друзьями-«братками», а чаще в составе других групп.

…В этот раз партизаны возвращались из-под Барановичей. Задание было выполнено: взорван мост на шоссе и уничтожены две машины противника. Разведчики пробирались кружным путем, чтобы избежать погони и засад. Самое опасное место, шоссе, осталось позади. Его пересекли, использовав момент, когда дорога была пустынна.

Впереди была луговина с редкими кустами. Поодаль виднелась деревенька, оттуда доносилось гудение моторов. Значит, в деревне стояли немцы или полицаи. Идти открытым лугом до леса было опасно: местность просматривалась и из деревни, и с шоссе, которое было рядом.