– Весьма удовлетворён нашей встречей. – Цимбаларь, удивляясь самому себе, церемонно раскланялся. – Благодаря вам статья о поэте Уздечкине уже сложилась в моей голове. Но скажите честно: ужель ни одна из созданных им строчек не войдёт в золотой фонд российской словесности?

– Ну если только эти… – Отбивая такт кофейной ложечкой, Шишмарёв продекламировал:

Направляясь к дому, в котором обитала семья полузабытого ныне стихоплёта Уздечкина, Кондаков внезапно ощутил недомогание. Телом овладела предательская слабость, а на лбу, несмотря на прохладную погоду, выступила испарина.

Поскольку накануне никаких злоупотреблений, способных пошатнуть здоровье, не случилось, Кондаков приписал своё состояние банальному переутомлению. Он даже дал себе зарок: сразу после завершения расследования взять путёвку в ведомственный санаторий и хорошенько там отдохнуть, возможно, даже в обществе миловидной и добросердечной дамы средних лет.

Под аркой, ведущей во двор, Кондаков встретил маленького оборванца, мусолившего в зубах окурок сигареты. Только внимательно присмотревшись, в нём можно было узнать Ваню Коршуна.

– Всё семейство в сборе, – вполголоса сообщил он. – У сына ломка. Дочурка только что загнала бронзовый бюстик Чехова, но вместо дозы, обещанной брату, купила себе импортные колготки. О мамаше упоминать не буду. Она и так день-деньской стоит на рогах. Боюсь, что ты появишься в самый разгар грандиозного скандала.

– Ты с дочкой общался? – сглотнув горькую, тягучую слюну, спросил Кондаков.

– Перекинулись парой слов. Намекнул, что знаком с барыгой, который платит за старые карманные часы большие деньги. Обещала дома поискать… А что ты такой бледный? Не угорел, случайно?

– Где я мог угореть? – болезненно скривился Кондаков.

– На даче, где же ещё! Ты ведь печь дровами топишь?

– Не был я вчера на даче… Просто какая-то слабость напала. Наверное, возраст сказывается.

– Лучше не ходи туда, – посоветовал Ваня. – Я с ними как-нибудь и сам разберусь.

– Нет, схожу, – заупрямился Кондаков. – Надо ознакомиться с ситуацией на месте.

– Кстати, этот дом предназначен на капитальный ремонт, и жильцы со дня на день ожидают расселения, – доложил Ваня. – Скажи, что ты представитель Департамента жилищного фонда.

– Кто мне поверит? – поморщился Кондаков. – Документов соответствующих нет.

– Покажи любой. Только мельком. Лишь бы на нём герб Москвы имелся. Эти придурки в детали вникать не будут. У них своих проблем выше крыши.

Дверь Кондакову открыла неухоженная женщина, отвыкшая улыбаться, наверное, ещё сто лет назад. Перекошенный рот свидетельствовал о том, что совсем недавно она крыла кого-то и в хвост и в гриву. Вне всякого сомнения, это была вдова поэта Уздечкина – Софья Валериановна. Покойный Алексей Алексеевич, называя своей музой летучую мышь, безусловно угодил в самую точку.

– Чего надо? – придерживая дверь на цепочке, грубо осведомилась она.

– Я из Департамента жилищного фонда. – Кондаков помахал удостоверением трамвайного контролера. – Изучаю просьбы и пожелания переселяющихся граждан.

– На окраину мы не поедем! – немедленно заявила вдова поэта (но цепочку всё же сняла). – Или давайте равноценную квартиру в центре, или будем судиться!

– Вам предоставят жильё в пределах административного округа, причём по вашему выбору. – Больше всего Кондакову хотелось сейчас прилечь, но он с деловитым видом прошёл внутрь.

В просторной четырёхкомнатной квартире пахло скорее помойкой, чем человеческим жильём, а из гостиной доносилась отчаянная перебранка, разнополые участники которой крыли друг друга почём зря. Мужчина попрекал женщину эгоизмом и бессердечием, а та в истерической форме заявляла, что ходить как голо-шмыга не собирается.

Развязка наступила значительно раньше, чем это можно было предположить, исходя из характера конфликта. Раздалась звонкая оплеуха, и дочка Уздечкина – уже далеко не юная огненно-рыжая лахудра – вылетела из гостиной в прихожую. Нижняя часть её туалета ограничивалась колготками, из-за которых, собственно говоря, и разгорелся весь этот сыр-бор.