Тетрадь была подлинной - эксперту его уровня не требовалось проводить дополнительных изысканий, чтобы сразу это понять. Конечно, он сделает тесты, образцы бумаги, чернил - всё, за что получил деньги пару часов назад. Но это так... для приличия. То, что дата, проставленная в конце тетради - 1 января 1930ого - верна, Эдуард Прокофьевич не сомневался.

А значит... значит всё, что написал этот неведомый человек, Роман Александрович - правда. Иначе откуда ему знать про сотовые телефоны, работу пристава, современные нюансы и нравы? Даже, черт подери, про Вторую Мировую упоминал! Человек не придумает подобного в двадцатых годах прошлого века, он и близко не сможет так сочинять...

А написано, определённо, было тогда. В двадцатых.

И автор - знал!

Эдуард Прокофьевич выпил ещё. Правда, уже поменьше, не сто грамм. Эксперт вообще старался не потреблять, или потреблять мало - возраст не позволял.

Мысли специалиста метнулись к заказчику: высокому человеку по имени Вячеслав. Тоже Дубровин, как и в рассказе. Эдуард Прокофьевич слышал о нём и раньше: тот, вроде бы, возглавлял националистическую партию. Причем отнюдь не маленькую: Вячеслава показывали по телевизору, он с кем-то дискутировал, выступал... Но эксперт по документам девятнадцатого - первой половины двадцатого века мало что знал. По совести говоря, Эдуард Прокофьевич вообще политику не очень-то уважал. И весьма удивился, узнав в своем заказчике "того парня из передачи по шестому каналу", на которую и наткнулся случайно, когда что посмотреть выбирал. Вячеслав Дубровин сказал, что нашёл дневники своего прадеда. И просил проверить на подлинность, указав, что есть некий, дескать "немного смущающий" его нюанс. Заплатил хорошо, и чуть ли не заставил поклясться, что эксперт, к каким бы выводам не пришёл, будет молчать. (Последнее обидело Эдуарда Прокофьевича - за всю долгую карьеру старик ни разу чужих тайн никому не выдавал!) Но сейчас, после ознакомления, эксперт заказчика своего понимал...

Эхх! С кряхтением, специалист встал. Тетрадь он уже прочитал, остался конверт. Что внутри, Эдуард Прокофьевич пока не знал.

"Интересно, - мелькнуло вдруг в голове, - а сколько всего таких тетрадок у Вячеслава? Мне он принёс одну, на проверку, это понятно. Но вдруг его прадед исписал их штук двадцать пять? Вполне логично, кстати сказать. Человек с такой судьбой! Необычной, мягко говоря..."

Усевшись на своё рабочее место, эксперт по документам почувствовал, как руки опять начинают дрожать. В груди нарастало волнение, сердце стучало, будто набат...

Осторожно, словно величайшее сокровище, Эдуард Прокофьевич раздвинул бумажные стенки конверта...

Внутри лежала фотография. Всего одна. На ней был изображен высокий, мощный мужчина в костюме, с тростью и в серой шляпе, красивая женщина, чьё яркое платье, казалось, было выполнено по последней моде тех лет, и ребенок, лет пяти или шести.

На обратной стороне подпись:

"Берлин, 1933".

Чуть ниже - другая, сделанная много позже кем-то другим:

"Мои родители: Роман Александрович Дубровин (1895-1943), Анна Андреевна Дубровина (1900-1956) и я, Виктор, их сын".

КОНЕЦ.

Максим Колпачёв

апрель-май 2011.