– Я осторожно, я не попаду в мазут, - пролепетала я.

Уж очень мне хотелось пройтись по теплым камушкам и попробовать на пятку деревянные тогда еще шпалы. Мать кивнула. Осторожно и медленно мы пошли вниз по тропинке спуска и вот, наконец, я почувствовала тепло темных, деревянных шпал. Наверное, пятки были потом черные- этого я уже не помню. Но тепло прогретых солнцем шпал, теплые камни, эту медленную прогулку под разлитым неторопливым солнцем, в солнечной ванне куска времени - это тепло - защищенности блаженства я помню до сих пор - это самое счастливое воспоминание моего детства. Самое яркое и самое...

Когда я говорю слово счастье - то встает перед глазами именно эта картинка - как мы идем с матерью, я босиком, медленно и спокойно, не бежим, не суетимся, не забегаем в магазины... просто идем домой...

Когда в четвертом классе мать купила мне кинокамеру - это не идет ни в какое сравнение... по ощущениям... да.. нет... Просто суета... и мысль... как снимать, что, кого, как пользоваться, как проявлять...

И вот я увидела поезд. Простая зеленая электричка - она шла прямо на меня.

И опять воспоминание - я тоже видела это как-то раз, и тоже в детстве. Я шла с балета. Уже не такая маленькая, лет 10 мне было, я ходила тоже на другую сторону железной дороги в клуб, на балет. Балет я любила, но очень сомневалась, что из меня выйдет настоящая балерина. Однажды, возвращаясь с занятий, я переходила линии дороги и, задумавшись, пошла по шпалам последнего пути.

"Не ходите по путям - убьет" - так кажется, звучал плакат, висевший повсюду рядом. Я сама ничего не слышала, то ли слишком уставшая, то ли полностью погрузившаяся в свои мечтания, но я шла и шла, считая шпалы, не замечая и не видя ничего вокруг. Почувствовала я руку, схватившую меня за шиворот - я подняла голову и увидела морду электрички - она была почти совсем рядом, нависая уже надо мной зеленым змеем. Неведомая сила выдернула меня прямо из-под колес поезда. В последний момент я услышала гудок, чувствовалось, что поезд уже давно гудел мне на полную катушку.

В этом мире, когда я попала в него из своих заоблачных высот детства - я оказалась выдернутой из под колес какой-то тетенькой, наверное идущей из проходной на электричку.

На станцию, мимо, теперь уже мимо, а не на меня, мчался все еще гудящий поезд, электричка, которую я только что пыталась сбить, заняв ее путь и шпалы.

– Ты что - совсем сдурела, девочка, - где твоя мама?
– звук включился и орал не только гудком электрички, но и возмущением спасшей меня женщины. Вокруг уже собралась толпа. Рабочие, вышедшие из проходной решили выяснить позицию самоубийцы в столь юном возрасте.

– Да не видела я электрички. Мне домой нужно.

– А гудок?
– не успокаивалась моя спасительница, не веря, что можно быть в танке, но без шлема.

– Не слышала я. Я с балета иду, вот мои белые тапочки, - я раскрыла мешок и показала свои балетные тапочки и белую юбочку.

Все расступились, и я пошла домой, даже не напугавшись, или не успев осознать опасности.

И вот я снова увидела зеленую морду электрички, весело приближающуюся ко мне. Но теперь я ждала ее, а она даже не гудела. Она не издавал ни одного предупреждающего звука, просто приближалась ко мне молча, а я стояла в белом пальто посреди рельс, упрямо смотря на нее, и в твердой уверенности никогда больше не сходить с этого пути. Я радовалась приближающемуся концу, и мне было все равно, как я буду выглядеть после смерти, голой, толстой, грязной, в мазуте, или в белом пальто с отрезанной головой, залитым кровью. Важно было только одно - сделать все сразу, не покалечившись, не оставшись беспомощным инвалидом, безруким, или безногим, без возможности повторить попытку.

Поезд остановился за метр от меня.

Это было так неожиданно, что я продолжала стоять на путях, пока меня не сбросил какой-то парень. Он толкнул меня в кювет, и пошел мимо, поезд тоже... медленно и деловито тронулся дальше, как будто не стоял только что, не тормозил загодя, а ведь он тормозил загодя... Только потом мне пришло это в голову... Тут, на повороте, он не успел бы так затормозить, увидев меня...

А я сидела прямо в грязи, в белом пальто и ревела. Потом встала и пошла домой.

Дома меня ждал серьезный разговор.

– Ты можешь успокоиться?

– Как успокоиться?

– Перестать метаться.

– Как перестать метаться. Они же нас травят.

– А ты не обращай внимания.

– То есть, как не обращать внимания?

– Перестань бегать.

Дочка смотрела на меня просительно. Муж улыбался.

– А вы.

– Мам, просто успокойся и живи так, как будто бы ничего не происходит.

В тот момент меня уже бросили все друзья и знакомые. Никто мне не звонил, не спрашивал, как мои дела, что у меня происходит.

Началось мое домашнее заточение. Так продолжалось всю зиму. Осень, зима, весна - продолжалось мое заключение. Не добровольное. Домашнее. Я поняла, что значит лишиться свободы.

Я перестала выходить из комнаты, перестала читать книги и смотреть телевизор.

К началу весны я могла только сидеть и смотреть в стену. И молчала.

Март. Конец марта. Я стала делать изнурительную гимнастику. Поворот - застыть - не двигаться - снова поворот - снова змеиное застывание. Неделями я делала эти нелепые упражнения.