И тут я не стерпела. Я расплакалась. Сдерживаться я больше не могла. Я плакала и плакала, и, наконец, уже не просто слезы, а настоящие рыдания, которые ничто не могло остановить стали сотрясать мою голову и грудь.

Домой... Зачем я здесь. Я, как настоящий бомж, без денег, без дома, без языка, ничего не понимаю в этом чужом городе, где я никому не нужна, плутаю без глотка воды и без... и грязная, как собака... Мои слезы капали на писающего бродягу...

Наконец, пришел автобус. На меня никто не обратил внимания. Мои красные глаза в темноте, наверное, никто и не заметил. Скорее всего, всем было просто все равно.

Гостиничное размещение - по трое в комнате - нары - двух уровней.

Туалет и ванна - одна на коридор. Я заняла очередь в ванну и стала кипятить свой чай... Наконец, я помылась и напилась чая. Со мной в комнате были девушки - якутки - в норковых шубках. На следующую ночь они пошли гулять по новогоднему пустому городу - мечте. Все ушли встречать новый год.

Я осталась в гостинице, и одна встретила этот новый год, радостно слушая на лягушачьем языке мультик про вампиров, который смотрела моя дочка дома в Москве, как раз перед моим отъездом.

На обратном пути, в Чехии все кабаки, в которые нас завозили для пописать, были открыты - Словакия праздновала отделение от Чехии. Я бегала по этим кабакам и просила на кухне налить мне в термос кипяточку. Так мне удалось выжить на обратном пути.

По приезде в Москву, я снова позвонила в Париж.

– Я ничего не получил. Нет никакого конверта, - резануло мне по мозгам.

– Но как так, я, подсунула под стеклянную дверь. Там, на той самой улице.

– Где, под какую дверь?

– Там еще рядом Макдоналдс.

– Макдоналдс? Какой еще Макдоналдс.

– Сворачиваешь с бульвара, и там как раз на углу Макдоналдс, и дальше та самая дверь, которая стала кладбищем квитанции. Там еще картины.

– Какие картины. Где картины

– Там картины. Там витрина, и там картины. Там, может там галерея? Или антикварная лавка?
– эта идея вдруг озарила мою темную голову.

Когда на следующий день мы снова туда позвонили, - все было найдено. И квитанция, и дверь, и картины. Картины были уже на месте, и через пару недель я получила по почте две квитанции. Одна желтая, другая голубая. Желтую и голубую. Нужно было подписать, и одну из них - желтую -отправить им, в Париж.

Я удивилась такой щепетильности. Надо же. Они просто не знали, с кем имели дело.- С медведем из медвежьего угла, который не знал, ни что такое супермаркеты, ни что такое йогурты, ни что такое банки и чеки.

Впрочем, что такое чеки я и сейчас не знаю. А тогда я привезла на те сто долларов, что вернули мне мои соседи по купе йогурты, и шоколад. Еще какие-то игрушки и конфеты.

В конце февраля я узнала, что все продано и "давайте еще".

– Сколько, - спросила я.

– Все что можете, везите. Мы все продадим.

Да, - Париж был большим наваждением. Иногда мне кажется, уж не миражировала ли я, - так все было призрачно, обманчиво, лживо, и ухнуло в один момент, хотя и воздвигалось с таким трудом.

Хотя...

Ухнуло тоже медленно, оседая годами, от весны к осени, и, наконец, все закончилось зимой, ближе к весне, и то, потянулось хвостиком надежды...

Надежды, которую дал мне Ванька Шаховской и его чертов банкир из нефтяной Сибири.

Я ездила еще и еще, попадая в праздники и оставляя картины. Я не могла даже получить деньги.

Наконец, когда я смогла войти в это чертово Друо, мне сказали, что Пьера нет, что они не могут выплатить мне деньги.

Причина была необыкновенна.

– Вы русская, - услышала я, остолбевая.

Как будто-то тогда летом, в Москве, я казалась Пьеру француженкой. Как же так...

Я встала. Может, я чего-то не понимала. Зачем тогда было говорить мне снова и снова что... Что...

– Привозите картины, мы поможем...

– Привозите еще... мы все продали...

Я сделала шаг от стула. Я ощутила необыкновенное одиночество в этом мире... Мире лживых, неоправданно фальшивых, несправедливых и...

– Но вы же продали картины... Вы должны отдать мне деньги..

– Да, но мы не можем отдать вам деньги. Вы русская...

И тут я поняла вдруг, что я вот стою тут, и за мной никого... Нет, не так... За мной стоит и ждет меня мой маленький ребенок, моя бедная дочь, которая так радовалась со мной, что мои картины продаются в самом... Которая сидела со мной в 9 метровой комнате и дышала моими красками, с которой я даже не могла выйти на улицу и не могла толком погулять, потому что зарабатывала ей на квартиру, деньги на которую украла фирма. И вот сзади моя дочка, мать уже умерла. Никто не защитит, никто не выдвинется сейчас вперед и не намажет морду всем этим жуликам, и только я одна разделяю и отделяю своего ребенка, и против меня весь мир.