В последней фазе людей с синдромом ЛА находили царапающими горло до крови, насквозь, хрипящими, запускающими пальцы под ключицы, между выломанных рёбер. Расшаривать ЛА в газетах и блогах с недавних пор запретили. Умно. От запретов слухи множатся.

В пределах города, на подъезде к вокзалу небо заволокло маревом. Химический комбинат дымит день и ночь.

Весь Агнищев утыкан трубами. От них тепло зимой, от них вонь круглый год. Местные по запаху скажут, откуда дует ветер и как погода переменится. Трубы цилиндрические и конические, шириной основания подобные холмам. Кирпичные, бетонные, железные, с лестницами и без, украшаемые флагами по праздникам, и гирляндами на Новый год. Дымят на открытых пустырях, парят на огороженных заводских территориях. Сами печи в аду.

"Экология - швах, конечно. Но ЛА тут ни при чём, иначе у стариков бы прогрессировал, а это заболевание косит почти всегда средний возраст, у молодых бывает".

Его с Агнищевым-то не вдруг связали, потому что в самом городе ЛА не зафиксировали ни разу. Но действительно, все заболевшие местные, либо побывали здесь.

Раньше людей с приступом ЛА в пригороде находили. Да там и закапывали поглубже, от греха. После того, как железная дорога на четыре стороны света раскинулась, синдром ЛА успевал разъехаться на закорках своих носителей по всей стране и за её пределы.

"Между прочим, с радиационным фоном в Агнищеве всё прекрасно! Сколько раз приезжали замерять в воздухе, в стоках, и ничего! А если несёт чем, - окей, несёт, - лишь дымом и тухлятиной, палёным всяким".

Правда, этих замеряльщиков всякие шарлиэбдо с рожками изображали, подписав: у нас тут своя атмосфера...

"И чо? Америку открыли? Ржака. Все знают, как такие дела делаются".

Тоннель. Плавное замедление... Приехали.

Громкоговоритель исторгнул несколько фирменных нот гимна, микшированных с блеяньем, треском пламени и бульканьем котла.

Металлический голос:

– Агнищев приветствует жителей и гостей возле ада!

Живой, бойкий:

– Семечки! Пирожки горячие!

Возле ада время, определённо, стоит на месте.

Выход со всех приходящих поездов на подземную, нижнюю платформу. Как бы заведомо с расчётом на гостей, приехавших в одну сторону. И таковые были в количестве. Ангищенский район испокон веков - зона лагерей. В самом городе находится исторический памятник, поныне действующая пересыльная тюрьма. Её клиенты, пригнувшись, руки за голову, трусцой бежали на Ноль Сортировку в пустые отцепленные вагоны, ждать ночной подкидыш, адский поезд.

По традиции в Агнищенские зоны человеческие поезда не ходили, у них даже ворот наземных нет. Лагерные, это не человеческие дела.

При всём при этом, закрытой зоной Агнищев никогда не был. Приезжайте гости дорогие. Только чего туристам здесь смотреть? И журналистам лясы точить не с кем. Ад, он под землёй.

В местном колорите, ясное дело, были свои ужастики, но не синдром ЛА.

Такой ужастик, к примеру...

Из центра платформы к трамваям вела, проклинаемая старухами, чугунная лестница. Рядом с ней полз древний эскалатор, редко работающий.

Утверждали, что если встать на эскалатор в неподходящее время, неважно, сколько на твоих часах, но...
– ровно тринадцать секунд!
– по неведомому смертным, настоящему адскому времени, ууу... Эскалатор, едущий вверх, привезёт тебя вниз! Не поймёшь, не заметишь как. В ад увезёт. Не ночью, а белым днём. И пропадёшь там, и не вернёшься. Чтобы избежать этого риска, пугая друг друга, ребятня бегала по лестнице. Но и про неё кое-что рассказывали.

Эскалатор, чудо, работал. Ноги сами несли к лестнице, сопротивление бесполезно. Газетный ларёк... Рядом торговка в пуховом платке летом и зимой.

– Сосиски! Пирожки горячие! Ой, Ромка, что ли? Ромка!

– Тёть Нин!

– С поезда? Голодный? Бери пирожок...

– ...не-не.

– На, держи, только с утра нажарила!

Вкусный. С мясом.

3.

"Вот я и дома. Нежданно-негаданно. Господи да что со мной? Я же вырос тут, в этом же коридоре играл, этими же... Отрубленными ручками".

Трясло так, что поскрипывали пружины раскладушки. Ржавое старьё. Ещё когда дядь Валер приезжал, на ней спал, ногами под кухонный стол, чтобы в сортир можно было пройти.

"Я замёрз, наверно. В вагоне отопление шпарило. Колбасит, как при гриппе. Ручки те самые, можно подумать, в кладовке лежали. Почему они не гниют, кстати? Высыхают, сморщиваются, темнеют. Ногти длинные становятся, как будто кисти отрублены у злых маленьких фей, но не гниют, почему?"

Пахло щами.

"У батареи капуста киснет, и тесто дрожжевое поднимается к завтрему. А всё оно кажется, будто плотью мёртвой тянет".

Малявка спать легла, Игнатку домой увели, за дверью остался его световой меч, спиртовка без керосина, кастрюлька игрушечная и в ней настоящие ручки.