– Дык, дядь Слав, чорта ищу! Я ж, типа, корреспондент, мне интервью сделать надо!

– Эхе-хе, не там ищешь!

– Слушай, дядь Слав, а ты на развязке-то, на Нулевой Сортировке так там и работаешь?

– А то!

– Не, ну, скажи честно, ты ж их встречаешь, честно, а?

– Да каждый день! Ну, вот буквально, каждый! Вчерась, утречком, мне бы закрыть шлагбаум-то в ад и чаёвничать уходить, так его итить! А маленький чертёнок в наших вагонах закопался, на свой поезд не успевает, бежит! Дядь Слава, орёт, погодите, оставьте мне ключ, я сам всё закрою!

– А ты?

– Что, я? Как можно! Ну, подождал я его, пока чемодан свой громадный дотащит. Мельтешит копытцами и не тяжело ему! Они, черти, сильные!
– басом.
– Подожда-ал... Ключ, дело серьёзное, как можно!

– Выдумщик ты.

– А то! Не без этого. Ты сам направлялся-то куда?

– Да к марь Лексеевне. Там уж собрались.

– И как в противоположную сторону тебя занесло, заблудился что ль? А собрались, так не уйдут! Пошли ко мне, тяпнем. Если с тобой, то Нюрка ругаться не будет, за встречу.Посидим до пересменки, сдам пост рогатым и вместе к Лексеевне пойдём.

– А чорта мне покажешь?

– Чорта я тебе покажу!

– Ой, к Лекссевне-то ведь поздно уже будет.

– Да ничо! На поезде чёрти нас подкинут, прям на Вышенку по-свойски.

– Серьезно, что ли? До туда возят адские поезда?

– Эхехе-хе, - закашлялся.

– Трепло ты, дядь Слав, то ещё!

– Что ль бо пешкодралом айда?

И то сказать, велик ли наземный Агнищев? Пошли.

Отработанная годами, при каждом шаге заново ловящая равновесие, походка старого алкоголика. Невозможно подладится под его гироскоп. Темп соответствующий. Просто смирись.

– Давно этот, - глянул через плечо, - санаторий у вас отгрохали?

– А как дурку-то перенесли. Слышал, не? Провал грунта под ней образовался, не? Да ты чо, про нас даже в газетах писали! Хватит, мол, вам одного бережка купаться. И с детдомом объединили. Ну, и рядом как-то сразу местечко свободное образовалось. Э, ты ещё не видал, какие пиджаки заезжают к озерцу! У вас, грят, озеро целебное, хе-хе, знаем, мы зачем они приезжают. Любашку, как зачудила опять, саму в дурку, ну дочку-то отняли в детдом на то время. Куда её девать? Лёха на северах далеко, вахтой. Года не прошло, в больничку - хлоп, да поздно, так и померла, грят, с аборта. И было-то ей одиннадцать годов всего, даа... Хрен знает, я грю, чо все говорят. А ведь ребятишки за территорию-то не выходят, они коррекционные, убогие считаются, вот и суди сам. Их много к нам привозят... Да и забирают не меньше. На усыновление.

– Ничего про детдом не слышал. Бл, тебе как самому-то эта история?

– Мне-то чо? Это адские дети. Их Агнищев давно на баланс передал, как финансирование из столицы прекратилось, так сразу.

– О, бл... То есть, прямо вагонами они, как туши мясные едут?

– Едут, оформляются на Ноль Сортировке, а уж там, кто неликвид, кто полуфабрикат, эх-ха...
– закурил, закашлялся.

Бессмертный дымок беломора...

"Першит с него. Как будто я не сто тыщ чужих папирос за детство вынюхал".

Дядь Слава жестом предложил папироску, отмахнувшись на полпути:

– Так и не куришь, Ромка?

– Не.

– Ма-лад-ца!

Весь Агнищев прошли насквозь. Круг замкнулся.

Вокзал. Культи опиленных старых тополей идут от универмага до самой железки и дальше провожают её из города прочь, безлиственная чёрная аллея. Паутина провисших кабелей. Не вообразить листву. Но ведь она раскроется, и пух полетит.

"Совсем не пахнет весной. А, вроде, пора".

7.

Конурка-будочка, табачищем и перегаром с крыльца шибает. Один шаг и всё - ты в прошлом. Тесновато в плечах. Пригнулся в дверном косяке. А сел на топчан и забыл, сколько лет прошло, всё в размер стало. Полка застеклённая отражает непонятно кого, но только не тебя. Жрать охота, как набегавшемуся пацану! Длинная вышла прогулочка.

– Ща всё будет!

Окошко маленькое, грязненькое. Рамы двойные с зимы. Дядь Слава подмигнул в него с той стороны и поковылял за стену. Как раз туда, где с адом развязка буквой Т в обе стороны. Вертикальная черта от этой будки, взгляд упирается в кирпичную стену на расстоянии двух шагов. Верхняя, перпендикулярная черта, где адские поезда пойдут, отрезком рельс блестит под лампочкой без плафона. Направо там - общий вокзал и коллектор Ноль Сортировки, налево - тоннель в ад.

"Э, лучше б я за беленькой-то по пути зашёл! Самогон ить у него! Бутыль, не бутылочка. После такого я хороший дойду, пожалуй, до Лексеевны!"

– А закусь...

– Какой ты, Рома, жалобный! У меня две руки, поди возьми.

– Там?

Фирменный прищур, брюс уилльис местного, сорока процентного разлива:

– Тама, тама, у чертей в холодильничке! Гриша отдал старый. Ты, Ромка, в деда мороза-то веришь ещё?

– Не понял?

"Допился дядь Слава".

Резкий гудок. Приказующий крик тёть Нюры. Эти стальные женские голоса.