— Он унес даже записные книжки отца? — спросил я.

— Он унес все. Я решил, что он усыновил тебя и поэтому захотел вернуть твои вещи тебе. Но он ведь тебя не усыновлял?

Я отрицательно покачал головой.

— Почему ты сейчас снова плачешь? Ты расстроен, что не стал его приемным сыном?

«Нет, конечно нет».

— Переживаешь, что остался сиротой?

«Нет, — подумал я. — Просто я не знаю, что мне теперь делать. Я теперь один, но я еще недостаточно взрослый. Осталась лишь одна надежда», но вслух сказал:

— Я не сирота.

«Да, это так, — решил я. — В первую очередь — я не сирота».

— Раз твой отец умер, значит, ты сирота, это уж точно, — возразил хозяин дома.

«Теперь я один, — пронеслось в голове. — Я еще недостаточно крепко стою на ногах, но прежде всего — я не сирота».

— Моя мать жива, поэтому я не сирота.

Хозяин дома, смутившись, посмотрел на меня и спросил:

— Сколько тебе лет исполнится в этом году?

— Шестнадцать.

— Значит, минуло уже пятнадцать лет, — задумчиво проговорил он, а про себя подумал: «Значит, столько лет прошло с тех пор, как твоя мать умерла».

— Нет, — я поспешил опровергнуть его мысли. — Я тоже так считал, но оказалось, что это не правда. Мистер Питер Джексон сказал, что между мной и ею существует сильная связь. Это означает, что она жива и думает обо мне.

Конечно, хозяин дома не мог залезть ко мне в голову и убедиться, что я не лгу.

«Несчастный мальчик», — услышал я его голос.

«Я не считаю себя несчастным».

«Сирота, как бы он ни был талантлив, несчастен. Потому что у него нет родителей».

«Я не сирота, — обратился я к нему мысленно. — У меня есть отец и мама. Они сейчас находятся далеко».

«Поэтому, даже если и дать тебе эту вещь, она все равно окажется абсолютно бесполезной», — продолжил свои размышления хозяина дома.

— Что это за вещь? — спросил я.

— А? Что? — испуганно глянув на меня, переспросил он. «Может быть, его послал этот новый отец, узнав, что забрал не все имущество?»

— Что это за вещь, которую вы не хотите мне отдавать?

Я сообразил, что надо быть решительным, и пристально посмотрел ему в глаза. Прошла одна минута, другая, третья. Наконец хозяин дома не выдержал и, избегая моего взгляда, пробормотал:

— Я хотел было сказать полковнику о задолженности по оплате комнаты за два месяца, но было ясно, что, заикнись я об этом, и в этой голове, — тут он указал на свою голову, — появилась бы дырка от пули. Ты ведь тоже хорошо знаешь, что, повредив поясницу, я пролежал несколько лет, не выходя на улицу и лишь таращась в телевизор? Возьми хотя бы то, что осталось из вещей твоего отца. Продашь их и погасишь задолженность. Если не сделаешь так, мне придется голодать.

Мои глаза, наверное, загорелись.

— Проклятье! В любом случае я хотел отдать его тебе, когда придешь. Забери его. Но ты должен помнить: даже если ты заберешь его и весь остальной мир в придачу, ты все равно обездоленный человек. Помни, что ты — сирота.

Тогда я впервые подумал, что мне надо стать сильным.

Хозяин дома открыл дверь, ведущую на чердак, залез туда и спустился с черным кейсом. Затем он вытащил из него подзорную трубу отца. Эта вещь принадлежала отцу еще с тех времен, когда его мышцы были крепкими, как незрелое яблоко, а я был гораздо младше, чем сейчас, и мой рот еще пополнялся новыми сверкающими зубами.

С подзорной трубой был связан один случай, который произошел, когда мы возвращались домой, проведя одну ночь в городке Ёнчон провинции Кёнгидо. Это было время, когда повсеместно продавали мандарины и хурму. В тот день отец закрыл лавку гораздо раньше того часа, когда пьяницы обыкновенно возвращались домой, и, посадив меня в грузовик, направился в сторону севера.

После того как мы, выехав за границы Сеула, оставили позади несколько контрольно-пропускных пунктов, по обе стороны двухполосной дороги показались поля, покрытые снегом. Когда мы ехали по неровному асфальту, пустые ящики из-под фруктов, загруженные в багажный отсек, бились друг о друга. Этот дребезжащий звук казался мне наполненным чувством одиночества.

Каждый раз, когда отец проезжал поворот, он снижал скорость, говоря: «А вдруг асфальт покрылся тонким слоем льда?» После нескольких часов езды грузовик наконец остановился неподалеку от нескольких фермерских домиков, стоявших так, словно они были окружены выпавшим снегом.

Мы с отцом вошли в один из домов, у входа которого была вывешена табличка с иероглифом «бок», означавшая, что в этом доме кто-то умер. Отец сказал мне, что здесь жил его друг.

В углу двора, на бочке, находился котел. Дрова под ним, казалось, уже прогорели, однако сквозь зазор, образовавшийся между котлом и крышкой, клубами вырывался белый пар. Слабое пламя освещало противоположную сторону двора, а бочка изнутри пылала красным. Несколько людей, окружив ее, грелись, стоя у огня и шумно разговаривая. Перед бочкой стояла палатка, на ткани которой плясали черные тени людей.