— Действительно, — пробормотал я, не совсем понимая, о чем он говорит, — голова, кажется, сейчас расколется пополам.

— Я много раз слышал рассказы людей о тебе. Твоя способность называется сверхчувствительностью. Та же чувствительность, что у обычного человека, просто в несколько раз выше. Это значит, что ты слышишь не произнесенные вслух слова, причем слышишь не ушами. Ты чувствуешь их, не используя органы чувств. Люди говорят, что это — паранормальные способности и что в определенных условиях они могут проявиться у каждого человека. Любой, кто темной ночью пойдет на кладбище, обязательно что-нибудь услышит или увидит. Это происходит потому, что наши рецепторы, парализованные страхом, начинают хаотично и энергично работать в сверхчувствительном режиме. Но если на основе опыта принять тот факт, что этот мир является единственным, можно освободиться от таких воображаемых ощущений.

— Вот, кажется, вы не били меня ничем вроде журнала для регистрации присутствующих, а голова все равно сейчас лопнет. Может быть, вы обладаете способностью раскалывать головы пополам на расстоянии? Вы хотите сказать, что такая боль тоже является иллюзией?

— С чего у тебя болит голова, ведь я ни о чем таком и рассказать не успел?

— Я был не прав, — повинился я. — Лучше я прочитаю эту газету, не пропуская ни одной буквы.

— Хорошо. Тогда я объясню позже. В любом случае рано или поздно ты задашь вопрос о том, почему родился на этот свет, верно? — спросил он.

Выуживая гущу и сундэ из супа, дядя Чжэчжин говорил о том, что надо читать записи способом образцовых студентов, для того чтобы найти не ответ на вопрос, а вопрос на ответ. О боже, эти туманные речи были словно звук, издаваемый духом, когда он грызет рисовые зерна, все семнадцатилетние жители страны должны были бы запротестовать, требуя излагать все яснее. Но даже если бы дядя Чжэчжин уступил их требованиям, те ребята не получили бы ничего, кроме раскалывающей голову боли.

Если дословно передать объяснения дяди, они были следующими: «Правильные ответы разбросаны по миру. Даже в записной книге твоего отца они уже есть. Твоя мать и отец впервые встретились в 1968 году, поэтому родился ты. Это правильный ответ. Часто мы не знаем как раз вопрос, связанный с правильным ответом. Если то, что ты родился, является правильным ответом, то что представляет собой вопрос, связанный с этим событием? Возможно, все пароли мира можно будет разгадать таким способом: ища не ответ на вопрос, а, наоборот, вопрос на правильный ответ».

Значит, правильные ответы разбросаны по миру? Что же тогда означают те бесчисленные вопросы в экзаменационных билетах? Что означают те многочисленные проблемы, с которыми я сталкивался на протяжении моих коротких семнадцати лет? Что значат для меня полковник Квон, который увез все мои вещи, сказав, что все это он делает ради страны и народа, или близнецы в черных костюмах, у которых речь все равно что стереозвук, или Ли Манги, который считал, что он не может поехать учиться в США лишь потому, что до сих пор не говорит по-английски свободно? Вдобавок к этому что значит для меня существование «брата Кантхо», который теперь считает, что в нем не осталось ничего женского, но независимо от этого становится красивее с каждым днем? Каково истинное лицо дяди Чжэчжина, который в сундэчжиб-ресторане, где готовят самый вкусный сундэгук, вылавливал из тарелки гущу и сундэ и выпивал только бульон?

А самым важным вопросом, на который я не нашел бы ответа, даже если бы подключил к поискам всю передовую часть человечества, был вопрос: кто же моя мать? Но даже если оставить в стороне все эти вопросы, включая самый важный, остается последний: зачем я вообще родился на этот свет? Потому что, черт возьми, это не ответ, а вопрос.

— Если мое рождение можно считать вопросом, — сказал я в шутку, — который одновременно является правильным ответом, то все очень просто.

— И что же это означает?

— Представьте, что много невообразимо красивых девочек, собравшись вместе, кричат: «Кто тот мужчина, кого я полюблю в будущем?» А я кричу им: «Правильный ответ — это я, только что родившийся», — пошутил я.

— Хм, если считать твое рождение ответом… — задумчиво начал дядя Чжэчжин, не обращая внимания на мою шутку. — Способность рассуждать, что же является вообще вопросом, совершенно точно не относится к паранормальным, но с другой стороны, ее можно использовать так же, как ты пользуешься своей сверхчувствительностью, чтобы слышать не произнесенные вслух слова не ушами, а головой…

— О, да ради Бога, прошу вас, умоляю, я был не прав. Это была шутка. Вопрос, о котором я действительно думал, таков: «Почему отец и мать были так несчастны в жизни?» — сказал я, погасив улыбку.

— А что насчет вопроса, являешься ли ты плодом любви?

— Фу, — протянул я, сделав кислое лицо, — плод любви. Если я плод, то, видимо, горький и неспелый плод. Наверно, нет ребенка, который хотел бы родиться, чтобы стать таким.

— Когда ты говоришь «стать таким», что ты имеешь в виду?

Глядя на дядю Чжэчжина, я состроил плаксивую гримасу и сказал:

— Это значит, что человек, потерявший мать сразу после рождения и проживший ровно четырнадцать лет с отцом, который всю жизнь, стоило ему напиться, размахивал перед сыном флаконом с ядом и кричал, что пойдет искать мать на том свете, — упавший с дерева незрелый плод.

— Значит, это неправильный ответ. Потому что нет такой матери в этом мире, которая рожает ребенка, зная, что он останется незрелым плодом.

— Верно. Моя жизнь была сплошь усеяна неправильными ответами. Этот факт я особенно остро, до боли в костях чувствовал во время каждого экзамена, — горько произнес я.