После этого я не видела его. Я посылала письма, но ответ не приходил. Я сходила один раз в его школу, но вернулась, уже издали увидев в школьном дворе вооруженные войска, готовые к отправке в зону военного положения, и бронетехнику. Я тогда думала, что наши судьбы на этом навсегда разошлись. Но все равно каждую субботу, уже не надеясь встретить его, я по-прежнему шагала по улице Чжонно.

Когда я ходила там, то видела, как в целях перепланировки окрестностей района Конпхёндо рабочие сносили двухэтажные здания. Когда я смотрела на это, на душе у меня становилось тоскливо. Знаешь ли ты, насколько хрупким является все то, во что мы верим, на что надеемся и что любим? Все это способно исчезнуть в один миг. В любой момент оно может погибнуть, разбившись и рассыпавшись.

Так или иначе, Сеул 1980 года, воспоминания о котором мы восстанавливали каждые выходные, тоже когда-нибудь, полностью разрушившись, как Сеул 1974 года, превратится в руины. Вместе с ним без следа исчезнут даже воспоминания о том, какими мы были людьми в то время; о том, чего так боялись и страстно желали; о том, как мы шли, подхваченные толпой, крепко схватившись за руки, чтобы не потерять друг друга. Если когда-нибудь так случится, все, что останется нам, — это печаль и уныние.

Когда новая армейская группировка захватила власть после мая 1980 года, во мне умерли все страхи, восторги, отчаяние и мгновенья безмерного счастья, а туманное пространство позади меня было царством бесцветной тоски и меланхолии.

Сейчас снова пойдет рассказ о хлебном магазине «Мугвасу». Стоял июль, начало лета, когда горячее солнце заставляет наливаться ярко-зеленым цветом листья деревьев, стоящих вдоль дороги. В тот июль я снова встретила его. Однако, вместо того чтобы обрадоваться, я почувствовала ненависть. Но у меня все равно даже не хватило смелости посмотреть ему в лицо, я просто схватила его руку.

Он узнал меня и с таким видом, словно из него вышло полдуши, сказал: «Давай поговорим позже» — и сжал мою ладонь. В тот же момент внезапно, словно чудо, в небе начали летать куски бумаги. Увидев это, он побежал по дороге тоски и печали, увлекая меня за собой, а в воздухе беспорядочно летали обрывки белой бумаги.

Он бежал, словно генерал-победитель, словно медалист Олимпийских игр. Пробежав довольно большое расстояние, он свернул в какой-то переулок и, обхватив мое лицо двумя руками, крепко поцеловал меня. Мне показалось, что мое сердце замерло, превратившись в лед. Это был такой решительный поцелуй, я ни разу в жизни не испытывала подобного. В это мгновенье я совершенно потеряла голову.

— Что это за бумаги летали только что? Надо было принести хотя бы один листок.

В ответ на мои слова он, словно умный школьник, указал пальцем на свою голову.

— Все, что надо, находится здесь. Эти были бумаги, которые мы напечатали. Мы не будем сидеть в бездействии. Мы что-нибудь придумаем. Мы не будем сидеть сложа руки. Мы не одни, — лихорадочно шептал он.

В тот день он, шагая рядом со мной, рассказал мне все, что выучил. Это были рассказы о событиях, произошедших в городе Кванчжу. Это были рассказы о страданиях, крови, слезах и смерти. Даже сейчас, проходя по улице Чжонно, можно увидеть следы депрессии и уныния того времени. Но тогда он, будто в лихорадке, рассказывал мне чужие истории, не меняя в них ни единого слова.

Это было жаркое лето. Я слушала его, словно тоже чем-то очарованная. Тогда я плавилась на горячем воздухе того жаркого лета и думала о вечности: о таких незыблемых вещах, как небо и море, время и пространство, космос. И может быть, я думала о таком вечном чувстве, как любовь.

— Сегодня я ходила в дом Святого Петра и видела на территории экскаватор, бригаду по сносу зданий и полицейских, — сказала Хисон. — Дома уже были разрушены, район опустел, а жители установили каркасы из найденных колонн и стропил, обмотали вокруг них полиэтиленовую пленку и сделали большую палатку. Я видела, как люди лежат внутри нее, тесно прижавшись друг к другу. Для того чтобы уничтожить этот последний оплот сопротивления, туда прибыли рабочие в шлемах и группа спецназовцев со щитами.

— Поэтому сейчас там, преградив им путь, стоят несколько наших братьев и сестер. Они стоят, не зная усталости, и, наверно, думают, что их труд никому не заметен, — сказал священник.

— И они правы. Мы действительно ничего не замечаем. По телевизору тоже не сообщается никакой информации об этих событиях. Я приехала сюда на метро, а когда вышла на улицу Мёндон, мне показалось, словно я попала в совсем другой мир. Если счастье всегда на виду, бросается в глаза, то страдание вечно оказывается скрыто в темноте. Причина того, что мы избиваем, ломаем, сажаем в тюрьму и сжигаем в огне, находится в ней, в темноте. Разве достаточно толкнуть человека во тьму и спрятать там его страдания? Это равносильно тому, чтобы вечно жить в холоде черной стылой ночи. Если чего-то не видно, мы думаем, что этого нет. А раз так, мы думаем, что людских страданий тоже не существует в этом мире. Отец, сумеем ли мы на самом деле показать всю эту боль другим людям?

— А ты уже, кажется, знаешь ответ?.. Иисус сказал, что «светильник для тела есть око». То, что ты видишь, — это то, что тебе показывают. Мы ясно видим, когда нам показывают, не таясь, — сказал священник Хисон и посмотрел в мою сторону.

— Мы пока еще не смогли найти место, куда можно будет переехать, поэтому все люди, которых выгнали из дома Святого Петра из-за принудительного сноса здания, перебрались сюда. Скорей всего мы сможем подготовить новый дом для них только после Рождества. А до тех пор придется жить в большой палатке, установленной на теннисном корте. Как ты на это смотришь? — поинтересовалась у меня Хисон.