— А именно? Чтобы Их не ели? — вставил третий, Вари.

— Он имеет право голоса? — спросил учтиво Эсти.

— Да, и знаешь почему?

— Почему?

— Может он — это ты.

— Я? Но не ты?

— Теоретически возможно и это, но с минимальной долей вероятности.

— Но в принципе это возможно?

— Да.

— Отсюда следует, — продолжал Эсти, — что ты и есть наш сегодняшний заяц.

— Почему?

— А как выбрать, если мы уже стали все одинаковые?

— И как ты выбрал?

— Только, как самого умного, ибо дуракофф-то жалко. — И Эсти добавил, обращаясь к Вари: — Иди сюда, ляг. А ты, Зая, — обратился он к теоретику Буди, — разведи костер побольше, чтобы тя можно было прожарить как следует. Я, вишь ты, не люблю с кровью.

— Да ты чё, в натуре, Эсти, я же ж только что долбил тебе, как дятел на дереве, живых существ с именами:

— Не едят!

— Как тебя звать?

— Меня…

— Вот, пажалста, забыл! — засмеялся как пантера Эсти.

— Нет, не забыл, я Зая… Прошу прощения, оговорился, я…

— Да нет, забыл, забыл, — поддержал высказанное уже мнение Вари.

Он лег недалеко от Эсти, так что его голова находилась на уровне ног Эсти. Но не заметил, что и наоборот:

— Его ноги оказались у рыла Эсти. — Не совсем, но где-то рядом.

— Чем-то пахнет, — сказал Эсти.

— Это иво нохги, — сказал толи хмуро, толи весело Буди. Эсти наорал на Вари за неуместность его ног, в результате чего Вари и Буди объединились против Эсти, и заставили отнимать у ниш большую — с кокос — кедровую шишку:

— Зая, отними!

— Зая, лови! — крикнул Вари, и как будто бросил ему шишку, но сам за спиной перебросил ее Буди.

— Вы меня съедите, — наконец устало Эсти сел на траву.

— Костер по твоему велению-хотению горит, значит, кото-то точно сегодня будут жарить.

— И да, Зая, — сказал Вари, — не надейся, что дух твой при этом останется невредим. И Эсти к ужасу своему понял, что чувствует себя зайцем. Зайцем, поданным к столу этих олухов. Увидел не просто так, в уме, а в реальности:

— Они едят, а он глядит.

Тут Буди увидел со своей стороны, что из леса вышел мужик, и без оглядки — в том смысле, не только назад, но и вперед, на них, двинулся к костру. За спиной у него был цветной рюкзак.

— В тайге, откуда? — воскликнул Буди. Эсти пока благоразумно молчал, ибо слово ему никто не давал, и вообще почетно-обеденное звание Зайца с него пока никто не снимал. Мужик вынул из цветного вещмешка банку тушенки — как им показалось литра на полтора, хотя было совершенно ясно: не больше литра, но вид умели, умели делать — банку сгущенки, галеты, которые не замерзли на морозе, и не сгнили от сырости, образуемой холодной наружностью, и теплой от природы спиной.

— Он нас даже не видит, — сказал Эсти, и все промолчали, хотя слова ему никто не давал. Правда, она и в тайге правда. Правда, у каждого своя. Мужик совершенно не думал о том, что они могут даже потерять сознания от вкуса настоящей тушенки. То им казалось, что это говядина из больших упитанных быков Абердин-ангусов, то Брангус, то из США, то из Шотландии, а Эсти опять влез и сказал, что помнит этот вкус, как:

— Из Казахстана, но тоже Абердин-ангусы. Спрашивается, откуда им были известны эти породы хорошего мяса?

Изучали в лахгере на досуге? Маловероятно. Скорее всего, сама тушенка, ее отличный, особенно в голодном лесу вкус, рассказали беглецам с каторги об этом. Они тут же реабилитировали Эсти за этот рассказ о вкусах отличного мяса в обычного Человека Бегущего. Наконец этот парень прозрел. От еды действительно зависит зрение.

По Библии, правда, голодные видят больше, чем сытые, но наверное, имеется в виду:

— Не до такой степени.

— Он нас заметил, — сказал Буди. — Нет, точно вам говорю: он нас видит.

— То видит, то не видит, так не бывает, — сказал Вари.

— А я хговорю…

— Нет, видит, видит, — сказал Эсти. Вари хотел возмутиться поведением Эсти:

— Только из Зайцев, а уже присвоил себе право решающего голоса, но к счастию вспомнил, что и он лишь недавно оттуда, из Зайчатника.

— Вам, чё, особое приглашение надо сделать? — спросил мужик, и только потом обернулся к ребятам. Никто ничего не ответил, тем более даже не подумал оскорбить его каким-нибудь приколом, типа: