Я вскакиваю на ноги и делаю выпад к двери, надеясь запереть её, прежде чем они смогут добраться до меня, но мои ноги запутаны в постельном белье, и даже когда я встаю, то спотыкаюсь и растягиваюсь на полу, ещё больше размазывая кровь. Дверь распахивается, едва не задевая мою голову, и мама с Сиеррой смотрят на меня с широко раскрытыми глазами.

— Я могу это объяснить! — взревела я, хотя я знаю, что не могу.

Они просто смотрят на меня. В комнате. Пока мама наконец не спрашивает:

— Ты упала с кровати? — с намёком на смех в голосе.

Я всё ещё смущена, в замешательстве с широким раскрытыми глазами, а потом я смотрю на себя.

Кровь исчезла.

Я оглядываюсь назад, постель разбросана по всему полу. Чистая. Что сейчас произошло? Я знаю, что видела. Я почувствовала нож. Это был не сон — это не было видением. Что, чёрт возьми, происходит?

— Да, вроде как, — задыхаясь выдавила я из себя. Эмоциональные американские горки наконец-то берут надо мной верх, и слезы облегчения потекли по моему лицу. Маниакальное хихиканье хочет выбежать из горла, но я знаю, что нужно сдержаться. — Плохой сон, — я останавливаюсь на этой версии.

— Ох, Шарлотта, — тихо сказала мама. — Конечно, у тебя плохие сны. — Она наклоняется и поднимает меня на колени и обнимает меня. Она долго обнимает меня, когда я пытаюсь остановить икоту, плач, и притворяюсь, что я расстроена из-за того, о чем она думает.

Я поднимаю глаза, а Сиерра всё ещё там. Я чуть вздрогнула под её пристальным взглядом.

— Шарлотта? — говорит мама нерешительным голосом, и всё моё тело мгновенно бросает в холод. — Я знаю, что ты уже расстроена, но я должна сказать тебе, прежде чем ты это увидишь; произошло ещё одно убийство. Мальчик. Они сказали, что он подросток, но его имя не было названо. Я просто…Я думаю, что после такого кошмара, наверное, лучше всего услышать это от меня, а не из новостей. Или даже от Линдена.

— Линден! — кричу я.

— Я взяла на себя смелость позвонить его матери. Это был не он.

Я не могу двигаться. Не могу дышать.

— Когда? — я задыхаюсь.

— Они думают посреди ночи. Никто не знает, почему он вышел.

— Как он умер? Больше всего меня пугает этот вопрос, чем все то, что произошло со мной до сих пор, но я должна спросить.

— Что ты имеешь в виду, как?

— Что…. Что использовал убийца? Какое оружие?

Мама гладит мои волосы.

— Милая, я не хочу, чтобы ты так расстраивалась. Может быть, нам нужно просто отключить новости на день и…

— Нож, — перебивает моя тётя.

— Сиерра! — ругается моя мама.

— Она задала вопрос; она заслуживает получить ответ, — ровно говорит тётя.

Молчание мамы, а также тяжесть её пальцев на моей спине говорят мне, что она не согласна, но слишком поздно возвращать слова.

Я онемела. Нож. Что происходит? Это другое видение? Или настоящее срастается со вторым взглядом? Может, я зашла слишком далеко. Может быть, я испортила свои способности…. и они… неисправны?

Я оглядываюсь назад на тётю и маму, двух женщин, которые составляют большую часть моего мира, и чувствуют себя очень одинокими. Рассеянный утренний свет освещает их с мутной яркостью, и я понимаю, как ещё рано.

— Я в порядке, — говорю я. — Честно говоря, теперь, когда я успокоилась, я думаю, что хотела бы просто вернуться в постель. Я заставляю себя улыбаться, хотя я знаю, что улыбка выглядит в лучшем случае вынужденной. — Сегодня новогодняя ночь. Я не хочу заснуть до полуночи.

Я больше никогда не хочу спать.

Моя мама смотрит на меня смешно, но кивает и поворачивает кресло-коляску по коридору к кухне. Тётя не уходит. После взгляда на мою маму — её сестру, я часто забываю; что это человек, от которого она скрывала свои секреты всю свою жизнь, она говорит:

— Видение?

Я не знаю, что сказать, поэтому я киваю. Это было видение, формально. Это просто не то видение, о котором она говорит.

— Ты знала о ноже, — говорит она, и это не вопрос. — Видение победило тебя?

— Это было другое видение, — выпалила я, и мне нужно было рассказать кому-то. Нужно сказать ей — женщине, которая была моей поверенной столько, сколько я помню. — Не было никаких предупреждений, никакой темноты, я просто — видела это! — Я знаю, что она думает, что я имею в виду, что я видела убийство, а не себя в крови, но я не могу признаться в большем.

Я боюсь.

Она смотрит на меня, поджав губы. Затем её лицо смягчается, и она говорит:

— Всё, всё, становится сложнее во время кризиса. Она кладёт руку мне на плечо и сжимает. — Ты не всегда будешь побеждать, но продолжай сражаться.

— Это так сложно, — шепчу я.

— Я знаю — они тоже изматывают меня.

— Неужели? — Я не знаю, почему я удивлена; конечно, у Сиерры будут видения, похожие на мои. Оракулы всегда получают видения о наиболее значимых событиях своего сообщества. И это тоже её дом.