— В общем… — не остыв еще от всех неприятностей этого дня, передразнил его Силантьев. — Конечно, что-то делать надо. Но все это мышиная возня, мелкие удары по периферии.

— Нет, это разумная подготовка к удару по центру.

— Эх, все это я и сам, не хуже тебя понимаю! — воскликнул Силантьев и стремительно прошелся по кабинету. — У меня сейчас мысли, знаешь, где?

— Где?

— В горкоме партии, вот где. Что я там теперь скажу?

— Да-а, — сокрушенно вздохнул Зотов и, помолчав, прибавил: — У Басова это дело зашифровали так: «Черная моль».

— Знаю. Ну, и что?

— Оказывается, укус этой «черной моли» опасен.

Весь следующий день Геннадий Ярцев провел в кабинете, еще и еще раз проверяя и обдумывая каждый свой шаг в деле «Черная моль».

Где была допущена ошибка? Почему исчез с машин «левак»? Почему исчезли в магазине у Середы шапки из отходов? Как могли преступники догадаться, что ими заинтересовалось УБХСС? С кем имел дело Геннадий? Старый гравер? Этот не разболтает. Об Андрееве и говорить нечего. Клим, Сенька? Все не то. Остается Голубкова. Больше Геннадий ни с кем не говорил. Но и с ней он вел разговор очень осторожно. Она ничего не могла заподозрить. Правда, Голубкову так и не удалось вызвать на откровенность.

Каждый раз при мысли об этом Геннадия охватывала досада. Как могло такое случиться? Он помнил этот разговор почти дословно. И сейчас, чтобы еще раз проверить себя, начал повторять его вслух, останавливаясь и размышляя над каждым словом.

Так… Начало разговора было правильным, сразу установился хороший, дружеский тон. Голубкова осмелела, даже повеселела. Когда же появилась первая трещина? Он спросил, что у нее с рукой. Она охотно объяснила. Потом разговор зашел о ее работе: он поинтересовался, как она кроит шкурки. И опять последовал быстрый, уверенный ответ. Все шло нормально. Она даже посмеялась над ним: он не знал, что такое лекала. И тут же объяснила. Потом… Что было потом?

Геннадий наморщил лоб. Ах, да! Он спросил, кто их изготовляет, эти лекала. И сразу в ушах его прозвучал голос Лидочки, совсем другой, резкий, почти враждебный: «Не знаю я, кто их делает!» Геннадий тогда удивился и поспешил переменить разговор.

Так, так… Вот она, первая трещина. Но почему Голубкова вдруг так ответила? Почему взволновал ее этот вопрос? Лекала… Их изготовление… Для чего они нужны эти лекала? Чтобы меховые детали будущих шапок получались стандартными, одинаковыми по конфигурации и размеру. Ну, а если эти лекала изготовить иной конфигурации? Нельзя. Да и бессмысленно. А иного размера, поменьше? Тогда при раскройке шкурок получится дополнительная экономия…

Геннадий так увлекся, что не заметил, как в комнату вошел Зверев. Тот насмешливо прищурился.

— Разрешите доложить, товарищ капитан, — с изысканной вежливостью произнес он, — рабочий день окончен, сейчас ровно девятнадцать ноль-ноль. Машина у подъезда.

— Отставить машину! — весело откликнулся Геннадий. — Садись, Анатолий Тимофеевич, и слушай. У меня интересная мысль появилась.

— Ого! Каждая мысль товарища Ярцева у нас буквально на вес золота, — шутливо ответил Зверев и, опустившись на стул, пытливо взглянул на товарища. — Ну, ну, давай выкладывай.

Геннадий торопливо повторил весь ход своих рассуждений.

— Ты понимаешь? Это была первая трещина в разговоре, эти лекала! — возбужденно закончил он.

— Вернее, их изготовление, — поправил Зверев, — то есть их качество, их полноценность. Да, ничего не скажешь, все пока логично. Итак, возьмем на заметку лекала.

На чистом листе бумаги он сделал короткую запись, поставил перед ней цифру «1», обвел ее кружком и снова, уже нетерпеливо, посмотрел на Геннадия.

— Ну, а дальше? Были ведь еще трещины? Вспоминай, дорогой, вспоминай.

И Геннадий стал вспоминать. Да, тогда он поспешил переменить разговор. Они, кажется, заговорили о цехе, о конвейере. Да, да о конвейере. И Голубкова сказала, что прибавился заработок. Крой сам теперь едет к финишу, носить не надо. И тут он, Геннадий, спросил ее о чем-то. О чем же? Ах, да! Зачем стоят номера на чашках конвейера?.. И Голубкова ответила, что у каждой закройщицы свой номер для учета выработки на финише. И вот тут-то вдруг и возникла новая трещина в их разговоре. Нет, вернее, не тут, он еще что-то спросил.

Геннадий вдруг с необычайной ясностью увидел перед собой лицо Лидочки, ее большие, испуганные глаза, нервно подергивающиеся уголки губ, вспомнил, как дрожала ее рука, когда она откинула со лба прядь волос, и вдруг почти явственно услышал, как Лидочка, чуть не плача, воскликнула: «Точный, очень точный!» Ну, да! Он спросил ее, точный ли ведется учет выработки у каждой из закройщиц. Это и была вторая, последняя, трещина. После этого ее ответа Геннадий понял окончательно, что откровенный разговор не состоится.