– Да какой я директор! – смущаюсь я.

– А кто ты? Привыкай к…

Веронику перебивает чей-то настойчивый стук кулаком в стекло с моей стороны.

Откуда-то из подсознания всплывает, что стукнуто было нехило: не классически-банальным ап-джумоком – он же, просто костяшки кулака, – не извращенно-коварным дунгджумуком, а по-простому, по рабоче-крестьянски, даже чуть вульгарно. Да-да – самая, что ни на есть, простая техника йопджумук. [19]

Спасибо одной из той ночей, до утра проведенных в «Википедии», когда зашел прочитать про старение и теломеры, а закончил полной историей восточных боевых искусств, в том числе тхэквондо, откуда, собственно, и вспомнились все эти по-корейски заковыристые обозначения разных сторон кулака.

Обернувшись, я вижу хмурое лицо заглядывающего Вазгена. Кивком в сторону он предлагает мне покинуть салон малолитражки, а Вероника обреченно вздыхает:

– Вот же… Выследил.

Она опускает стекло, и в проеме появляется небритая физиономия пластиковых дел мастера.

– Так и знал, что ты с этим, – как-то особенно грустно произносит он.

– Дай-ка я выйду, и поговорим, – отвечаю я за Веронику, а потом прощаюсь с девушкой. – Спасибо, что подвезла. Пока!

Она что-то возражает, но я уже выхожу наружу, отодвинув дверью Вазгена.

– Что, пойдем, пообщаемся, Отелло?

– Я тебя прямо здесь зарою, – заявляет он, но энтузиазма в его голосе не слышится.

– Идем, поговорим, а там посмотрим, кто кого зароет и будет ли вообще повод.

– Фил, не надо! – доносится из машины голос уже накрутившей себя Вероники. – Не связывайся!

Связываться надо, как надо разрешить ситуацию здесь и сейчас. Кроме того, мне почему-то хочется успокоить этого ревнивца, и не из-за боязни, страха, а по-хорошему, чтобы разъедающее чувство ревности его покинуло.

– Из машины не выходи, – предупреждаю Веронику, заглянув в приоткрытое окно.

Отхожу подальше от машины и встаю у дряхлого искривленного дуба. Следом подходит Вазген.

– Ну?

– Гну. Что ты ведешь себя как истеричка?

– Что? Кто? Я? – его глаза распахиваются, и первоначальное удивление замещается яростью.

– Истеричка. Что-то увидел, сам придумал, сам решил, сам расстроился, а мы с Вероникой при чем здесь?

– Ты что мелешь? – его глаза расширяются, а рот искривлен и готов изрыгнуть проклятия…

– Так, стоп! – я не отступаю, когда он наседает так, что его лицо оказывается в сантиметре от моего. – Стоп. Тебе есть, что предъявить?

Его лицо так близко, что я вижу каждый сосуд в его налившихся кровью глазах. Ноздри его носа расширяются при каждом вздохе, а дышит он часто, то ли от волнения, то ли от переполняющей его злобы. Именно поэтому я и решил дать ему выплеснуть все здесь и сейчас, так как у таких людей затаенная злоба имеет свойство накапливаться и насыщаться даже без подпитки, просто от срока давности, как вино.

– Я тебе говорил к моей девушке не лезть? Говорил? Говорил, а? – с каждым повторением он накручивает себя еще больше, и сообщение о снижении его отношения ко мне до «Ненависти» свидетельствует о том же.

– Говорил. Я и не лез, но, позволь заметить, она – не твоя девушка, и уж тем более, не твоя собственность. Между нами ничего нет – говорю тебе это просто, чтобы ты был спокоен.

– Ты кто такой? – он хватает меня за грудки. – А? Я спокоен!

– Руки убрал, быстро!

Руки он не убирает. Вместо этого он тянет меня на себя, запрокидывает голову и бьет меня лбом в нос. Вернее, пытается ударить. Где-то на краю сознания проносится мысль: что же такого подкрутили в развитии реальности ваалфоры, что Вазген увидел нас с Вероникой, садящихся в ее машину, и решил проследить? Голова думает об этом, а тело – где-то даже меланхолично, без особых гормональных всплесков, просто выполняя доведенные до автоматизма рефлексы – отклоняет корпус в сторону, разрывая пуговицы на моей рубашке, выходя из захвата и оставляя на траектории атакующего лба только воздух. Руки, тем временем, вернее, одна левая, исполняет короткий боковой в печень Вазгена, выбивая из него воздух и сбивая дыхалку.

Вы нанесли критический урон Вазгену Карапетяну: 285 (удар кулаком).

Привычный в связке следующий крюк правой в голову я сдерживаю в сантиметре от его скулы. На пока – охладить парня – этого достаточно. Избивать его я не хочу, понимая его чувства и не испытывая к нему злобы.

– А теперь слушай меня, «братишка», – шепчу ему на ухо, зафиксировав его шею в удушающий захват. – Просто поверь, у меня с Вероникой ничего нет. Ничего такого, за что ты переживаешь. Мы общаемся только по работе. Понял? Или тебе еще тщательнее разжевать?

Не знаю, что тут срабатывает больше – позор на глазах Вероники, физическое воздействие или мой навык убеждения, но он перестает пытаться вырваться и обмякает.

Вы нанесли критический урон словом Вазгену Карапетяну: -25 % к духу и уверенности.

– Да, – еле слышно хрипит он.

– Что «да»?

– Я понял.

– Хорошо.

Я отпускаю его шею и делаю шаг в сторону. На всякий случай, а то был у меня уже сегодня прецедент с другим горячим кавказским парнем. Обернувшись, вижу подбежавшую Веронику и жестом показываю, чтобы села в машину. Меня немного удивляет, что она не спорит и выполняет – я к такому не привык. Хотя, я же просил ее оставаться в салоне!