В больших амбарах скапливались горы шерсти и кожи. Сотни рук вырабатывали ткани с затейливыми грузинскими орнаментами, выделывали тонкое сукно, дорогие ковры.

В погребах хранились огромные кувшины с маслом, сыром и медом.

Но торговлю Нугзар презирал. Надменный князь, считавший себя полуцарем, не мог даже представить, как он может снизойти до презренной торговли, подобно купцу на майдане. Торговлю с приезжими тбилисскими и чужеземными купцами вел главный управляющий, руководимый втайне княгиней Нато. Кони и верблюды, оружие, вино, бархат, пряности, редкая посуда и драгоценные изделия приобретались за шерсть, меха и продукты.

Саакадзе изумляло огромное хозяйство Ананури. Он пристально присматривался к жизни феодального княжества. Он решил изучить те устои, против которых уже полуобнажил свой меч. «Если хочешь победить врага, — думал Георгий, — надо изучить его силу и слабость».

Георгия поражал резкий контраст между замком и бедными сахли: а кто скажет, что Нугзар не самый благородный из князей? Тогда как же живут у Шадимана, Магаладзе, Амилахвари? Неужели, ослепленные своей знатностью и богатством, надменные князья не чуствуют пропасть, в которую их толкает голодный народ? А если по-настоящему с народом обращаться, в два раза больше он сможет работать и в пять раз веселее жить.

Саакадзе остановился перед приплюснутым сахли. На изгороди сушилось тряпье. У каштана, лениво перебирая сухие листья, вздрагивал впалыми боками золотистый жеребенок. Георгий с нежностью погладил худенькую спину. Жеребенок поднял на него большие черные глаза, стал ластиться, обнюхивая руки Георгия. Вспомнилось далекое детство и такой же золотистый жеребенок — друг его ранних лет.

«Береги коня! Береги коня!» — слышит Георгий голос бабо Зара.

Георгий вздрогнул, перед ним стояла женщина с утомленным лицом. Быстро вынув из кисета монету, протянул женщине:

— Береги коня! Почему такой худой?

— Сами худыми ходим, не только конь, — робко ответила женщина, дрожащими пальцами заворачивая в узелок монету. — Спасибо, господин, откуда здоровыми быть, доля мала! До темноты на замок работаем. Лето кончится, зима прялку завертит, сколько народу у князя, всех одеваем, князь любит, когда все богато одеты, а чем богаче все одеты, тем глехи беднее ходят…

— Господин, храм еще не открыт, тоже жду…

Саакадзе замедлил шаги. На паперти сгорбился старик. Седые волосы выбивались из-под ветхой шапочки, сквозь зеленоватую плесень тускло мерцал зрачок, безжизненно свисали высохшие руки.

— Князь Нугзар новый храм построил, только я здесь привык. Каждую пасху камешек в кувшин прячу. Недавно считал — сто две пасхи храм стоит. Еще мальчиком бегал, волосы черные имел, на коне крепко держался… Гордый был князь Георгий, от гордости погиб… Бог не любит, когда очень гордый… В этом храме от дыма задохлись, здесь лежат.

Старик костлявыми пальцами погладил изъеденную временем плиту.

— Князь, княгиня, дети тоже, родственники тоже, мсахури тоже… все лежат. Я один наверху сижу, хотя месепе был…

Смех старика задребезжал осколками разбитых лет:

— Ханжал-хан над горийскими землями царствовал, тоже гордый был… Магометанин, ему можно, бог внимания на них не обращает… Хотел всех князей к земле пригнуть. А как можно князей пригнуть? Когда на войну идут, цари больше человека жалеют… Ханжал-хан вместо вина кофе любил, за кофе хитрость придумал. Ко всем князьям гонцов послал с приглашением двали бить. Князья обрадовались.

Богатый народ двали, много скота, много оружия… Самые сильные со своими дружинами в горийскую крепость поехали. Только все знали — большие глаза Шамше Эристави Ксанский имел, знамя правильно его нрав показывало: в когтях тигра гиена билась… Как в Гори приехал, сразу хитрость Ханжал-хана понял и Георгию Арагвскому предложил вместе бежать. Тогда хан и других князей не посмеет трогать. Только гордый был мой господин. Зачем другой умнее его? Над напрасным страхом единокровного смеялся, бежать тоже не хотел… Тогда Шамше хану говорит: «Хочу сына на войну взять, поблизости в Ксанском замке сидит… Пусть дружины здесь остаются, через день вернусь».

Обрадовался Ханжал-хан, еще один князь умрет, с удовольствием отпустил Шамше.

Только вместо одного тысячу сыновей привел, как молния на войско хана упал. Ханжал бегством спасся, а князья мечом Шамше спаслись.

Георгий Арагвский в сердце злость держит — почему Шамше славой оделся, а к нему презрение показывает? Ссоры стал искать. Кто ищет, всегда найдет.

Брат Шамше, Иесей Ксанский, большой человек, все знали его. Племянницу Теймураза, кахетинского царя, женой имел. Гостил в Кахети, потом в свое владение возвращался. Георгий Арагвский коршуном кружился, напал с дружиной. Иесей ускакал, а жену и детей пленными в Ананури привезли… Большой переполох был.

Двадцать солнц Шамше от гнева кричал, вторую измену родственного князя кровью решил залечить… Кто из грузин не знает — князья дерутся, а у народа лицо горит…

Один хан с большой ордой недалеко шатался. Шамше ему предложил вместе на Ананури пойти.

Много дней мы силу показывали, храбрый князь Георгий был. Может, Шамше и хан без ананурского вина ушли бы, только Георгий смеяться с бойниц над Шамше начал. Рассердился князь — тигра с гиеной вперед бросил и Ананури к земле пригнул.