— Георгий, мой Георгий… А, а… пусти, ты сердце мне обжег, пусти, душно… ду… ш… но…

В замке тревога: Русудан больна, два дня не выходит из своих покоев, то смеется, то плачет. Русудан плачет?

Кто видел слезы Русудан?

Мамка клялась — на базаре сглазили. Мамка две ночи сидела у ног Русудан, шептала заклятья против злого глаза. Мамка перебросила соль через плечо, опустила косу в расплавленный воск, мамка обмотала большой палец правой ноги красной ниткой, мамка проклинала завистливый глаз, приложила к бровям агат.

Русудан расхохоталась:

— Нет, глаз очень хороший, а слезы от счастья. Русудан ледяной была, вдруг солнце почуствовала… Что? Азнаур темнее бури ходит? Это он от любви потемнел…

Изумленно слушал Нугзар: Русудан любит, жить без Георгия не будет.

Уже тревожился Нугзар: восемнадцать лет Русудан, а сердце ледяную бурку носит… Не пристало дочери Нугзара Эристави княжной оставаться. Зачем такой позор? Князей не признавала, светлейший Александр отказ получил… Кого полюбила? Приехал гостем, а к сердцу дочери вором подкрался. Или, может, давно любит? Может, за Зураба любит? Наверно, за Зураба, иначе почему всем отказывала? Нехорошо о Георгии подумал, сына спас… Какого сына мне спас!.. Разве ленивый Баадур может знамя Эристави сохранить? Зураб! У кого есть еще такой Зураб?.. Азнаур… Ничего, мой дед тоже сначала азнауром был, а царя из плена вывел. Ванатскую крепость взял… Георгий должен княжество получить, а своим характером многих робкими сделает… Если Русудан любит, как смею счастья лишать? Другого азнаура за дерзость убил бы, а Георгия… Пусть Грузия видит, как могущественный Нугзар Эристави Арагвский благодарить умеет: за спасение сына дочь отдает…

Зашумел, загудел замок.

— Вай ме, вай ме, как случилось, почему не видно было?

— Я заметила.

— Ты? Хо-хо!.. Почему молчала?

— Мне тоже показалось, иначе зачем целый месяц гостит.

— Можно и год гостить, знаю таких.

— Не очень красивый, большой только, страшный, когда встречаюсь, боюсь.

— Не бойся, тебя не взял.

— Ха-ха-ха!..

— Слышите, женщины, князь два имения в приданое дает.

— Вай ме!

— Тысячу семейств!

— Говорят, царь на свадьбу приедет.

— Уф, уф, какая свадьба будет, все подарки получим.

Княгиня растеряна, княгиня разгневана. Как случилось, почему Русудан ее не спросила? Светлейшему отказала, а с азнаура глаз не сводит… Может, он нечистое слово знает? Род Палавандишвили тысячу лет существует, Эристави до Христа жили, а дочь владетельного князя за незнатного азнаура выходит… Нугзар говорит — сына спас… Сына спас — можно другим заплатить… Смеяться будут… Нугзар говорит — не посмеют. В глаза на посмеют… Русудан, как слепая, для нее Георгий умом выше всех. Может, ростом выше? Нугзар говорит — Георгия княжество ожидает, царем любим… Пусть раньше князя получит, потом свадьба, иначе не хочу… умру, а не разрешу раньше…

— Княгиня, княгиня, купцы из Багдада, большой караван в Тбилиси идет. По дороге о свадьбе узнали, сюда пять верблюдов повернули.

На широком балконе толпились женщины, жадно рассматривали шелковые ткани, затканные золотом, серебром, камнями, кованые браслеты, серьги, кольца, булавки, запястья изящной индусской и арабской работы, благовония и розовую воду в серебряных, хрустальных и мозаичных кувшинчиках. Восточная роскошь опьянила женщин. Купцам, прошедшим школу торговых тайн запутанных майданов Востока, недолго пришлось соблазнять восхищенную княгиню, и цена оказалась подходящей. Отобранная роскошь обменивалась на двадцать красивых мальчиков не старше двенадцати лет.

— Для услуг во дворце паши. Одежду богатую получат, вкусную еду…

Нато делала вид, будто она не догадывается о постыдной цели обмена.

Нугзар поморщился. Нато властно приказала управляющему выбрать мальчиков из месепе. Нугзар, махнув рукой, добавил:

— Брать только третьего в семье.

На другой день мальчики, вымытые, одетые впервые в новые одежды, испуганно стояли у перил. Торг возобновился. Нато едва скрывала восторг, выбирая блестящие ткани. Внезапно на балкон, извергая вопли и разрывая на себе одежду, ворвалась осмелевшая от горя женщина и бросилась к ногам Нугзара.

— Как осмелилась сумасшедшая кошка, разве я не хозяин над своим имуществом? Или не добр, беру последнего? Мало оставшихся, о наказании скучаешь?

— У меня Арчила единственного взяли, богом молю, князь! — исступленно кричала женщина, ударяясь лбом об острые цаги.

— Как единственного? Кто рискнул ослушаться княжеского приказа?

— Господин, — не смущаясь, заявил управляющий, — взял сына в наказание: ленива, совсем плохо работает, не раз предупреждал, а мальчишка самый красивый, за него много можно взять… Жалкая раба, радоваться должна, что удостоилась отдать глупое отродье за удовольствие для своей княгини.

— Неправду говорит, как все, много работаю… Больная, кровь из горла бежит… Ночи без сна буду работать, только сына отдай!

— Слова своего не меняю, бери, раз одного имеешь.

Управляющий, побледнев, проводил ненавидящим взглядом убежавших месепе и переглянулся с купцами: он еще накануне за бешкеш водил купцов по дворам, чтобы выбирали лучший товар. Он рассчитывал на запуганность месепе и уступил настойчивости купцов.

Пожилой турок невозмутимо вынул тщательно завернутую в белый холст ткань, и перед зачарованной Нато упало стамбульское море. О, она давно мечтала об изумрудном платье, затканном серебряными волнами.