Он приглашающе махнул рукой, и мы пошли полюбоваться на львиную чесотку. По дороге директор неумолчно представлял нам своих подопечных, сообщал их клички и давал характеристики.

Деньжищ в его хозяйство было вложено ох сколько.

Львиный прайд грелся на солнышке вокруг большого камня, на котором возлежал Главный Лев.

Саня чиркнул карточкой по замку и вошёл в вольер. Киджана, не задумываясь, шагнул за ним. С ассегаем, разумеется.

Последовал туда и я, потому что мне было уже всё равно. Только Борюшка остался за оградой в окружении служителей.

– У меня ведь УДО, – виновато объяснил он.

Главный Лев при виде Мигунова сделал недовольную морду и плавно соскользнул со своего пьедестала.

Саня занял его место и похлопал по камню ладонью, приглашая нас с лайбоном. Но Киджана принял свою коронную позу цапли.

Так и пребывали мы в окружении хищников. Никаких особенных чувств я при этом не испытывал. Значит, так надо…

– А где львята? – почему-то спросил я.

– На площадке молодняка, где же ещё? – удивился Мигунов. – Тут ведь надо ухо востро держать, чтобы папа родной деток не слопал. Вот когда они подрастут, сами его драть начнут… Вон у той львицы на боку – видите, сэр?

И они с лайбоном принялись обсуждать кожные заболевания у гигантских кошек. Как видно, Киджана кое-что всё же понимал в ветеринарии.

– Мигунов, а Мигунов, – дёрнул я его за рубаху, когда мне надоели учёные разговоры. – Ты Таню Румянцеву знал?

– Конечно! – воскликнул он и лёгким движением руки отогнал чересчур любопытного зверя. – Она со своими часто у нас бывала, каждое лето… Иногда они даже концерты давали… Только нынче их, кажется, перевели куда-то. Наверное, в другой детдом…

– В Химэй их перевели, – сказал я. – На Простор отправили.

– Вот как? – рассеянно сказал Саня. – Интересно…

– Мигунов, – сказал я. – Ты хоть слышал про Химэй-то?

– Слышал, конечно, – сказал он. – А вот как в Серенгети их заставляют эту травку жрать? – обратился он к лайбону. И они увлечённо занялись вопросами принудительного лечения хищников.

– И что ты об этом обо всём думаешь? – не отставал я.

– Думаю, что вы вечно какой-нибудь хренью занимаетесь, – ответил он, не повернув головы. Директор зоопарка явно имел в виду всё прогрессивное человечество. – А вот у меня скоро начнётся окот жирафов – это да…

Счастливые люди – профессионалы! Среди всеобщего безумия им легче сохранять своё, чаще всего полезное…

… – Нет больше заповедника Серенгети, – ответил Мигунову лайбон. – Люди съели всех…

…Дел у Мерлина было теперь много, потому что он никуда не торопился и растягивал, как мог, любое занятие. И время уходило незаметно, по-английски…

Лето (какое по счёту?) не то чтобы пролетело, а даже обрушилось мгновенно. Пришла сырая резкая осень, а над креслом воцарилась мрачная бабища Меланхолия с гравюры Дюрера.

Роману Ильичу всё чаще казалось, что остальной мир провалился, ушёл под воду, был захвачен марсианами…

Наплевать. Всё равно до Дома Лося им не добраться…

…Давешний охранник в «Софье Власьевне» сразу меня узнал. Он даже вышел и лично провёл нас с Киджаной и Борисом сквозь толпу молодёжи, стремящейся попасть в ночной клуб. «Суки староживущие! – послышалось вслед. – Везде без очереди лезут!»

– У вас ещё вся мляцкая жизнь впереди! – пообещал недовольным охранник.

Отшельник Илларион, он же Алёша Чумовой, пребывал в отдельном кабинете. Наряд на нём был немыслимый – леопардовая шкура вокруг пояса, высокие сапоги на толстенной платформе и старинный лётчицкий шлем с очками.

На диване за столиком, украшенном пустыми бутылками, сидел и капитан Денница. Морскую фуражку на голове сменила казачья папаха.

– Я же говорил, что встретимся! – восторженно воскликнул он. – Уес! И беженца с собой прихватил!

– Здравствуйте, Роман Ильич, – сказал бывший анахорет. – Ну как, разобрались маленько в нашей жизни?

– Уж так разобрался, – сказал я. – Врагу не пожелаешь…

– А вы уже поняли, кто враг?

– А разве не он? – кивнул я на Светозара Богдановича.

– Клевета! – выкрикнул Денница. – Это не наших рук дело! Это вы сами придумали! Нашего не отдадим, но и к чужому не прикоснёмся! Своего дерьма хватает…

– Я посплю немного, – сказал Борюшка. – Весь день за рулём…

И пошёл в угол, где стояло кресло.