— Двад-цать две… девять, — поправил его Больянгер. — Уже.

— И что? — насмешливо спросил Сухов. — Вы так и собираетесь всю жизнь лапать чужих баб и отбирать чужое добро?

— Ты это к чему, капитан? — миролюбиво спросил Голова.

— А к тому, что пора кончать эти пьянки-гулянки! Вы для того жизнями рисковали, чтоб раздарить своё золото потаскушкам да кабатчикам? Через десять-двадцать лет, если доживёте, вы состаритесь — и не будете уже нужны никаким капитанам. А кому будете? У вас же ни дома, ни жены, ни детей! Короче. Вон в той стороне, — Олег махнул в сторону юга, — лежит Испанский Мэйн. Оттуда исходит злато-серебро, которое мы вправе отнять и присвоить. Только я не собираюсь махать саблей, пока не найдётся кто помоложе и пошустрей меня, чтоб зарубить капитана Драя. Я вернусь к семье. Мой дом, моя жена и моя дочь так далеко отсюда, что я не знаю ещё, как до них добраться. Но узнаю обязательно! А вы… Мужики, я не собираюсь читать вам проповеди, но всё же: одумайтесь. Не сорите деньгами, как последние простофили. Копите на дом, на безбедную жизнь, чтоб вернулись вы на родину завидными женихами! Сегодня — ладно, ступайте. Гульните, коли невмочь. А завтра жду вас на борту. Сходим на Тортугу и вернёмся. Мне надо отдать должок, а вам — протрезветь и сообразить, как жить дальше. Разойдись!

Удивительно, но на следующее утро не явился лишь Жакоб Гуляка, чьи жизненные устремления точно передавало прозвище.

Галиот «Ундина» покинул гавань Порт-Ройала и взял курс на Тортугу.

В пути никаких происшествий не случилось, плавание прошло тихо и спокойно, даже ветер задувал умеренно.

В Бастере тоже всё было по-прежнему, без перемен. В этом сказывалось великое преимущество семнадцатого столетия.

Человек будущего свыкся с чудовищным прессингом, что давит на него с рождения до смерти, — нет в мире XXI века ничего устоявшегося, неизменного. Нет, всё бешено развивается, каждый божий день рождается нечто новое, подписывающее приговор старому, отживающему настолько быстро, что оно не успевает отложиться в памяти.

Никому даже в голову не придёт оставлять в наследство свой компьютер, ибо каждые полгода, а то и быстрей в магазины завозят всё новые и новые модели.

Люди смиряются с обилием информации, привыкают к вечной изменчивости мира, к его эфемерности и временности.

Уже никто не строит на века — новые здания в облицовке из металла и пластика красиво блестят, но не простоят и полвека, будучи брошенными.

Да и зачем, верно? Снесём и что-нибудь другое построим…

Книги пишутся на месяц — прочитаешь и ждёшь продолжения.

Еда становится фабричной продукцией, где слово «натуральный» встречается только на упаковке, а что внутри, лучше не думать. Отношения между людьми завязываются на бегу и распадаются очень быстро, как всё окружающее, — пересеклись, переспали, перестали встречаться…

Цены скачут, как ненормальные, идеи мельчают и старятся быстрее человека, цивилизация несётся куда-то галопом, всё набирая и набирая ускорение, и никто из людей не ведает, не догадывается даже, куда их заведёт выбранный путь.

Человечество походит на безумного машиниста, что всё подбрасывает да подбрасывает уголька в топку, а паровоз мчится в тумане, и ни одна живая душа не скажет, где кончаются рельсы, и проложены ли они вообще…

Никто не спрашивает себя, что нужно человеку для счастья, и не ищет ответ на этот вопрос. Люди сходят с ума, кончают с собой, травятся наркотиками и спиртом, лишь бы остановиться, замереть, сойти с круга, с трассы бесконечной жизненной гонки, ищут покоя, бросаясь из религии в религию, из секты в секту, и только опустошают себя…

…А в семнадцатом веке тишь да гладь!

Сейчас, на излёте Средних веков, никто никуда не спешит.

Не торопится жить.

Строят основательно, чтобы и прапраправнукам жить-поживать да добра наживать. А как же ещё?

Олега умиляли здешние цены — всё это вялотекущее столетие они практически не менялись, да и с чего бы им расти?

Хитрозадые банкиры, придумавшие финансовые пузыри с пирамидами по формуле «деньги — деньги — деньги», ещё не завелись.

Крестьяне по-прежнему, как и сто лет назад, пахали землю, засевали её, собирали урожай. Гончары лепили горшки, кузнецы ковали, рыцари обнажали мечи. Лепота!

Рассыпаясь в благодарностях, Сухов вернул д’Ожерону долг. Хозяин, чего и стоило ожидать, так вот, запросто, не стал отпускать гостя, а сперва пригласил на обед, где с помощью хорошего вина губернатор и капитан «пролонгировали договор о дружбе и сотрудничестве».

Резиденцию Олег покинул в приподнятом настроении, и хмель немало тому способствовал.

Направляясь в порт прямым путём, он немного заплутал, свернув наугад, попадая вместо знакомого проулка в тупик.

Глубокомысленно оглядев загородивший проезд двухэтажный дом с тенистыми галереями, куда вели наружные лестницы, Сухов развернулся, не чувствуя особой крепости в ногах, и замер.

Перед ним стояла прехорошенькая девушка, индианка или метиска, с золотистой кожей, как у загорелой европейки, с прямыми иссиня-чёрными волосами и огромными тёмными глазами.

Скво носила уипиль, белое платье-чехол, которое не слишком скрывало великолепную фигуру.

Не колеблясь, барышня приблизилась к Олегу и сказала отрывисто, на чистом французском:

— Ты мне нравишься. Я хочу быть твоей. Не бойся. Я ещё не была с мужчиной. Совсем и никогда.

У Сухова во рту пересохло, но обычная настороженность, хоть и разбавленная вином, удерживала его от совершения глупостей. Словно почувствовав его колебания, девушка прижалась к Олегу всем телом, и это было как контрольный выстрел по рассудительности.