Шрифт:
Он облапил нечаянную подружку, а та, извиваясь в его руках, потёрлась щекой о щёку и опалила шёпотом ухо мужчины:
— Пошли!
Девушка взяла Сухова за руку и быстро повела за собою.
Они взобрались по скрипучей лестнице наверх, прошагали по галерее и юркнули в узкую дверь.
За нею открывались две комнатки, полупустые и чистые.
Только широкий топчан в углу, застеленный десятком одеял, да низенький столик под окном. На столике находился увесистый с виду божок, выточенный из полупрозрачного нефрита.
Перед ним, в бронзовой курильнице, тлели какие-то травы, распространяя ароматный, дурманящий дымок.
Лязгнув засовом, девица мгновенно стянула свой уипиль, и Олег вовсе потерял способность соображать что-либо.
Индианка не просто была хороша, с неё можно было лепить статую Лилит, древнейшей соблазнительницы.
Казалось невозможным, что подобное тело принадлежит живой девушке, а не нарисовано для эротического мультика озабоченным художником.
Скво подняла руки, складывая их над головой, встала на цыпочки, изогнулась дразняще…
Кровь ударила Сухову в голову. Он так долго не знал женщины, а тут…
Отбросив все свои сомнения вместе с одеждой и оружием, Олег подхватил на руки девушку и уложил её в постель…
Минул час или два. Изнемогший, но удоволенный, Сухов лежал и ни о чём не думал. Ему было слишком хорошо, чтобы ещё и ум напрягать.
Странно, просочилась сквозь пелену истомы ленивая мысль, такая теплынь, а кожа у него сухая… Обычно от «блаженного труда любви» в тропиках потеешь, как в бане… И красавица его чиста и свежа…
Олег перекатил голову — напрягаться совсем не тянуло — и посмотрел на девушку. Она лежала рядом, закрыв глаза и дремотно улыбаясь. Только груди её вздымались от бурного дыхания, топорща соски.
— Как зовут тебя? — проговорил Сухов.
Девичьи губы дрогнули.
— Штабай, [25] — слетело с них.
«Как много девушек хороших, — припомнил Олег строки из старой песни, — как много ласковых имён…»
Ну не сказать, что «Штабай» звучит ласково… Но экзотично.
25
По поверьям майя, женщина-призрак. Отдаваясь мужчинам, она сводила их с ума.
Индианка томно потянулась, извернулась с кошачьей гибкостью и села по-индейски, на пятки, прогибая спину.
— Надо закончить обряд, — деловито сказала она.
Выпрямившись, она ступила на пол, прошла ломающимся шагом к окну и подбросила в курильницу каких-то веточек, кусочков коры, травок. Раздула веером огонёк и вернулась на топчан, усаживаясь на Сухова верхом.
Штабай весила поболе пушинки, но Олегу была приятна её тяжесть.
Приятно вжималась девичья попа, приятно сходились сильные ноги.
Сухов снова залюбовался нежданной любовницей — она была гладкой, как статуя, нигде ни волоска, кроме пышной шевелюры, спадавшей на плечи.
— Сейчас я сниму с тебя усталость, — проворковала девушка, начиная гладить его по груди, по бокам, дотягиваясь до шеи, уминая ладонями живот и как-то по-особенному пощипывая пальцами, покалывая ноготками, вдавливая костяшки. — Отгоню дурные мысли… Очищу твои души [26] от порчи — как огонь осаждает копоть, так и зло, чужое или твоё, грязнит тебя изнутри… Тебе станет легко, придёт покой… Сила покинет твои руки, тревоги улетучатся, как роса на солнце…
26
Майя верили, что в человеке сокрыто несколько душ.
Олег нежился. Голова и вправду очистилась от беспокойств, утомление, копившееся днями и ночами, оставляло его.
Даже возбуждение, ещё минуту назад горячившее его, опадало.
Желая его вернуть, Сухов поднял руки — сейчас он положит ладони на груди Штабай, вомнёт пальцы в их туготу…
Ан нет. Не поднимались руки, отнялись словно.
Ноги? То же самое… И во рту будто вяжет чем-то терпким, словно после наркоза…
— Это… трава? — еле выговорил Олег.
— Трава, — улыбнулась девушка неласково. — И «Касания Сипакны». Эти… воскурения только на мужчин действуют. Касания — тоже…
Потянувшись, она закинула ногу, слезая с Сухова, и уселась рядом.
— Кто ты? — прохрипел он.
— Зачем тебе знать? — пожала индианка дивными плечами.
— Ты из майя?
— Угадал!
Не сгибая колен, девушка нагнулась за оброненным уипилем, словно нарочно, чтобы Олег как следует рассмотрел её стройные ноги, и не только.
Неторопливо натянув платье и расправив его, Штабай присела на корточки возле топчана.
— Мне, признаться, было невмоготу соблазнять какого-то бледнолицего, — сказала она задумчиво, — но таков был приказ. И я не могла ослушаться. Теперь же в моём теле живёт радость, мне было с тобой хорошо…