Он медленно встал, пощелкивали и шипели его доспехи. Он вновь махнул рукой, и вокруг него возникло еще больше холодно-светящихся конусов с размытыми изображениями лиц. Одни кричали, изрыгая слова вперемешку с кровью и дымом, другие гундосили что-то голосами неживыми и монотонными. Хорус склонил голову и прислушался.

— Всё только кровь, кровь и вопли перемен. Сейчас анархия правит миром. Мы распадаемся, эта война ускользает сквозь наши пальцы, чтобы закружить до беспамятства, — проговорил он, и над какофонией возвысился звук его голоса.

Хорус обернулся, глядя, как вокруг флуоресцируют голограммы и тронный зал пляшет в призрачном свете тысяч посланий.

— Исстван должен был сгореть молча, чтобы война была выиграна раньше, чем началась. Предполагалось, что крылья Ангела будут сломлены у моих ног. Но осечки следуют одна за другой. Непрерывно, снова и снова…

Он замер, взгляд был прикован к изображению сморщенного астропата.

— Калт сгорел, и все же наш брат жив. Робаут. Мудрый Робаут. Со всеми своими поскрипывающими перьями, планами и чаяниями. Слишком разумный, очень сильный. Чересчур совершенный, — Хорус глубоко вздохнул и повернулся к пустому трону. — Хотелось бы мне, чтобы он был с нами.

По мановению его похожих на клинки пальцев сонм образов исчез, и снова воцарилась тишина и вернулись тени. Хорус покачал головой, по-прежнему не спуская глаз с трона.

— Можно сказать, что я слишком прислушивался к Альфарию и Лоргару, что лукавые боевые действия с намеренными хитростями заранее обречены на провал. Возможно, так и есть. Гидра не может все предугадать, и теперь эта слепота кинжалом вонзается ей в собственную спину. Коракс бы такой ошибки не допустил.

Он невесело хмыкнул.

— Странно, сколь многие мои чаяния обращаются против меня самого. И идут за мной одни порченые да увечные. Я — повелитель сломленных монстров.

Медленно-медленно двинулся он вокруг огромного гололитического стола, и гулкая тишина поглотила звуки его шагов.

— Не могу я руководить ни ими, ни их сыновьями, и они это знают. Мортарион, Пертурабо и все остальные… чувствуют это. Всем известно, что больше нельзя управлять этой войной, можно лишь выживать под ударом. Но ведь они никогда по-настоящему не понимали меня и с каждой секундой разумеют все меньше. Сомневаются. Думают, будто я сбился с пути. Я вижу в их сердцах низость, гордыню, их подгоняют семена порчи, питая бурю. И с такими должен я заново отстраивать будущее!

Хорус вновь остановился у подножия трона и протянул руку. Пальцы сомкнулись на рукояти Разрушителя Миров, и он легко поднял булаву вверх. В тусклом свете были видны каждая вмятина, каждая выбоина, каждый рубец на отполированном металле.

— Тысяча битв. Десять тысяч. Десятью десять на десять — и все ради того, чтобы наступила новая эра. Отвергнуто все то, что было несомненного в прошлом, все убеждения пошли прахом. Повсюду война, которая тянется во времени, и неведомо, когда настигнет последний удар. Не беда, ибо все напасти мне только на руку. Гроза начинается только для того, чтобы поразила молния.

Он снова взглянул на трон и горестно покачал головой. Разомкнул сжатые пальцы и положил Разрушителя Миров подле себя. Взгляд его изменился, словно Хорус обладал способность видеть не только то, что лежит перед его глазами.

— Никто другой не дерзнет на это. Даже ты. Возможно, именно поэтому отец избрал меня. Может быть, это для него было единственным мигом честности, — тут его взгляд сфокусировался и ожесточился, черные глаза стали подобны двум зеркальным озерам на лице сурового короля.

Закрепленный на подлокотнике трона череп Ферруса Мануса взирал на Хоруса пустыми глазницами, которые когда-то были живыми глазами. Макушка идеальной головы умерщвленного примарха была усеяна паутинкой трещин, которые сходились у страшного пролома кости на виске. Казалось, что, даже превратившись в блестящую кость, череп излучает силу и бросает вызов.

— Не имеет значения, каким именно образом сгорает Галактика, важен сам факт. Магистр войны — вот что это значит, брат мой. Сила совершать то, что должно.

Атомные небеса пылали яростными электромагнитными вспышками, поднимавшимися от разрушенных тесла-катушек энергохранилищ. Умирающие машины Кавор Сарты вопили в ужасе. Воздух был полон статического шума невообразимо сложных механизмов, терзаемых пытками, — объявший всю планету истошный визг ноосферного распада.

Обширные рудные бассейны расплавились, а громадные перерабатывающие комбинаты рухнули, уничтоженные вулканическими сердцами, которые прежде питали их энергией. Ядерные взрывы в мгновение ока обратили сборочные цеха и мануфактории размером с континент в металлолом, а в строительных ангарах, где раньше во имя благой цели непрестанно гремели молоты, теперь гуляло эхо куда более темных дел.