— Вы лично встречались с источником?

— Да, сегодня ночью на кладбище. — Джинн нахмурился и сказал:

— Какого черта, Володя! Что это за самодеятельность? За безопасность пока еще отвечаю я. А ты идешь один ночью на встречу с неизвестным… Это нормально?

— Так было надо, Олег.

Широков и Зимин переглянулись. Джинн раздраженно швырнул в воду камень.

— Спасибо. Спасибо тебе, Владимир Викторович, за доверие.

— Зря ты, Олег… Я был вынужден. Объяснить, почему?

— Да уж будь любезен, — сказал Джинн. Разговор шел как по нотам, а партитуру они написали еще ночью.

— Дело вот в чем, коллеги. Записка, которую я обнаружил вчера, была не первой. Первую я, к сожалению, не получил. Источник объяснил мне при встрече, что первую записку он сунул под дворник еще позавчера ночью… Она исчезла.

— Та-ак, — протянул Джинн. — Куда же она делась?

— Мне тоже очень интересно, — ответил Мукусеев.

— Ветром не могло ее унести? — спросил Зимин.

— Нет, это исключено. Насколько я понимаю, никто из нас ее не видел?

— Странная постановка вопроса, Владимир Викторович, — произнес Широков.

— Позавчера утром я мыл машины, — сказал Зимин. — Никакой записки не видел… Мария или Сабина не могли взять?

— Сабина, — сказал Джинн, — не брала… Я бы знал.

Зимин задумчиво посмотрел на изжеванную зубочистку и произнес:

— Ну, конечно. Тебе, Олег, Сабина бы обязательно доложила… лично.

— Совершенно верно, Илья Дмитриевич, — глядя в глаза, отозвался Джинн. — Мне бы Сабина сказала.

— Не сомневаюсь, Олег. Ты же, кажется, ее уже… ВЕРБАНУЛ.

Широков поднялся с камня и сказал:

— Прекратите… А вы, Владимир Викторович, так и не объяснили мотивов своего поступка. Ваш поход на кладбище в гордом, так сказать, одиночестве чем же все-таки был вызван?

— Недоверием к нам, — сказал Зимин. — Наш уважаемый коллега посчитал, что кто-то из нас троих нашел записку под дворником автомобиля и скрыл ее… Я даже знаю, кого заподозрил Владимир Викторович в первую очередь.

— Кого же? — спросил Широков.

— Этого мерзкого старикашку из Генпрокуратуры, — ответил Зимин.

Владимир сделал вид, что смущен.

— Ну же, — подбодрил его Зимин, — скажите нам, Володя — дело было?

Мукусеев помолчал несколько секунд, потом ответил:

— Вчера я несколько неверно оценил ситуацию… я сожалею.

— А сегодня вы пересмотрели свои взгляды?

— Если бы я не доверял вам, я бы ничего не рассказал, — принужденно ответил Мукусеев. — Я признаю, что был не прав.

— Большое спасибо, — сказал Зимин шутовским тоном. Широков произнес:

— Но кто же, все-таки, взял записку? Вопрос очень важный. — Джинн встал и сказал:

— Вариантов всего три: либо кто-то из нас. Либо Мария. Либо третий. Посторонний человек. — А Мукусеев спросил:

— К какому варианту склоняешься ты, Олег?

— Я думаю — Мария.

— А на кой, извините, хрен ей эта записка? — поинтересовался Зимин.

— Видимо, она посчитала, что так будет лучше для всех, — пожал плечами Джинн. А Мукусеев сказал:

— Может быть, ты, Олег, попробуешь через Сабину прозондировать эту тему?

— Попробовать-то я попробую, но… — Зимин закурил, встал с камня и сказал:

— Ладно, оставим это… Пока, во всяком случае. С Манькой я поговорю сам и, если она взяла писульку, то, поверьте мне, я ее расколю. Сейчас меня интересует другое: что же все-таки сообщил вам, Володя, ваш анонимный источник?

Мукусеев вкратце пересказал встречу с Гойко, продемонстрировал зажигалку. Все по очереди повертели ее в руках… Задумались.

— И где же вы намерены взять шесть тысяч марок, Владимир Викторович? — спросил Широков. — Посольских партвзносов больше, кажется, нет? Я готов профинансировать мероприятие из командировочных, но…

— Я и хотел обсудить этот вопрос с вами, мужики, — сказал Мукусеев. — Вопрос деликатный… Но… Давайте прикинем, сколько у нас наличности.

Выяснилось, что наличности даже с учетом российских дублей, никак не набирается хотя бы на половину суммы. Мукусеев позвонил в посольство и в весьма туманных выражениях намекнул на некий «новый поворот» и необходимость финансовых вливаний… Решили, что в Белград, за деньгами, отправятся Широков и Зимин, а Мукусеев и Джинн остаются в Костайнице.