— Да шучу я, не пугайся. Сама не хочу. Видел бы ты сейчас свое лицо.

— Уже. В зеркале, — недовольно пробормотал я, заваривая крепкий черный чай.

— Ты сейчас почти как тот мужик из анекдота.

— В смысле? Какой анекдот?

— Значит так. Просыпается мужик с жуткого бодуна. Голова болит, тело ломит, глаза едва открываются, во рту — будто кошки нагадили. С великим трудом встает и видит записку: «Дорогой, я тебя очень люблю. Завтрак на столе, чистая одежда на вешалке, лекарство над раковиной в ванной. Целую, буду вечером». В голове возникают какие-то смутные сомнения и тревожные мысли. Идет в ванную, там все аж просто блестит чистотой. Глотает пару таблеток и долго пьет прямо из-под крана. Прямо как ты сейчас. Вроде вчера с друзьями немного посидел… слегка выпили… потом какой-то провал в памяти. Мужик заглядывает в комнату дочери и спрашивает: «Привет. Слушай, что-то случилось? Может, я что-нибудь пропустил?» «Да ничего, папочка. Просто ты вернулся домой под самое утро пьяный в говно. В дрова короче, очень-очень пьяный. Для начала блеванул в коридоре, потом на кухне блеванул, потом в ванной и спальне, зеркало разбил, а еще потом маму ударил...» «Я?! Маму?.. — вконец офигевает мужик, — не может такого… ничего не помню. Если все это было, почему эта записка от мамы? Чистые шмотки, да и вообще?..» «Ну, когда мы с мамой укладывали тебя спать, ты вдруг завопил: “отстаньте, шлюхи, меня любимая жена ждет!”».

— От похмелья лучше принять десять-двадцать грамм алкоголя, — сказал я, чтобы не молчать. Не знаю как у Стеллы, но у меня каждое слово отзывалось в голове мучительной болью.

— Да ну еще. Симптомы похмелья с такой помощью снимать не рекомендуется. Можно ситуацию усугубить и привести к развитию алкогольной зависимости.

— Кто сказал?

— Телевизионный доктор, в хирургической пижаме всегда выступает. Знаешь, передачи такие есть?

— По-моему все это полная чушь. Михаил Афанасьевич устами своего героя настоятельно рекомендовал следовать старому мудрому правилу: лечить подобное подобным. А Михаил Афанасьевич, как известно, был врачом, и очень неплохим.

— Удостоен степени лекаря с отличием. Уж мне-то мог бы и не напоминать такие общедоступные вещи. Ладно, хватит тут разглагольствовать, давай сюда свой чифирь, заварился уже.

— Сюда ложечку рома или коньяка не помешало бы добавить, но чего нет…

— Есть!

— Што? — не поверил я собственным ушам.

— Есть говорю, на пару ложечек. Вон ту дверцу открой… ага, эту… видишь?

И я увидел. За дверцей стояла миниатюрная сувенирная бутылочка рома со всемирно известной этикеткой.

— Ого! Он что, правда настоящий? Или это так, сувенир типа магнитика на холодильник?

— Самый что ни на есть настоящий. Как раз хватит. Говорят, такой ром давали пить приговоренным к смерти. В свое время поспорила с одним парнем из нашей фирмы на бутылку ямайского рома. Он, поверив популистским заявлениям, принялся доказывать, что после реформы частный детектив будет получать такую же пенсию, как и бывший главный инженер оборонного завода. Я же уверяла, что это полная лажа и пенсии уравняться не могут. Когда валоризация началась, он признал свою неправоту и за объяснения даже поблагодарил. Публично поблагодарил и прилюдно презентовал мне ром. Вот эту мини-бутылочку.

— Вот жмот!

— Это тоже присутствует. Но вообще-то он мужик неплохой.

— Ладно, какой он там мужик, пусть его жену беспокоит, — пошло отреагировал я, — а эту емкость следует открывать как? Я не умею.

Стелла лихо распечатала игрушечную бутылочку рома и плеснула небольшие, но заметные порции нам в кружки с чаем.

— И кто мы с тобой теперь, — спросила она, склонив голову и обхватив руками свои голые коленки, — Друзья, или все-таки любовники?

Голова перестала болеть, я подошел к окну и молча уставился на черное небо. Было новолунье, и на меня вдруг накатило философско-романтическое настроение. Хорошо виден Юпитер, звезды… бесконечность Вселенной… реально ощутимо чувство ничтожности перед громадностью космоса. Мы малы и слабы в этом мире. От нас не зависит ровным счетом ничего, и значим мы не более чем плесень на гниющем дерьме. Мы — коллективное ничто, и по большому счету ни на что не действуем и ничего не определяем, и это точнейшее приближение к истине. Разве что можем уничтожить жизнь на своей маленькой уникальной планете. Такие мысли еще долго клубились бы у меня в голове, если б не Стелла:

— Кем бы ты хотел быть, а?.. — снова спросила она, так и не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос.

Я, продолжая смотреть на небо, мечтательно ответил:

— В детстве хотел быть космонавтом, потом — астрономом, а еще потом — геологом…

— Вот зараза… Ладно, проехали. Погоди, ты же помнишь разные суеверия про всяких там городских демонов, что питаются чужими душами? Вернее — чужим сознанием? Слышал, да?

— Ну-у-у… — неопределенно протянул я, поскольку не только слышал, но и верил. — А с чего ты вдруг такое вспомнила?

— С того. Какой толк рассказывать, если все равно никогда не удается описать словами…

— Давай-давай. Раз сама начала, придется тему продолжить. Опиши словами, ты умеешь, я знаю.

— Ну, как скажешь, только не перебивай, а то придушу тебя, — необычайно легко согласилась Стелла. — По-моему какой-то участок сознания, некий уголок моей души такой демон все-таки сожрал. Слопал и не подавился. Я не раз влюблялась, прежде чем разобралась, что вообще такое эта любовь. Не раз я принималась искать себя, пока не поняла: надо немедленно прекращать ныть и грустить. Перестать обвинять всех и во всем. Не надо ожидать от жизни слишком многого, и никогда не говорить плохо о тех, кто чем-то не угодил, или под плохое настроение. Прекратить ругаться с близкими из-за всяких глупых мелочей, лучше смолчать, пережить и забыть.

— Отлично.

— Что именно?

— Тот самый текст, что ты сейчас озвучила. Это же готовое эссе, или как оно там называется. Запиши где-нибудь.

— Давно хотелось высказать нечто подобное, а тут и ты подвернулся. Извини за столь высокопарную речь.

— Принято, — сказал я, совершенно не понимая, с чего вдруг удостоился столь обильного многословия, — и все-таки, что произошло?

— Ты о чем?

— Ну, твой последний развод. Причем тут демоны? Почему вы с Алексеем развелись? — неожиданно для себя самого спросил я. — Ведь что-то же случилось?