А Богатиков подхватил припев:

Отец пел и пел - эту песню о судьбах всех ребят, составлявших дворовую команду далеких лет. Мы знали, что отец любит Визбора. А по тому, как подпевал Богатиков - и он Визбора любил, и знал хорошо.

Надо сказать, отец очень здорово воспроизводил (и воспроизводит, то есть, разумеется) совершенно особые интонации Визбора: и иронические, и одновременно очень добрые.

– Ну уж нет!
– Богатиков налил клюквенной настойки (отец делает её сам, и взрослые говорят, что роскошный напиток) и поднялся.
– Да, нам за сорок, мы многих друзей потеряли за горизонтом лет, но мы не уходим, и мы не рудименты, потому что... Да, потому что был миг, когда мы стояли над Москвой, распахнувшейся перед нами волшебным королевством, и этот миг никуда не делся, он пророс в нас, он всегда будет с нами, а мы всегда будем тринадцатилетними, и всегда будем жителями сказочного города, жизнь в котором бывала не сахар, но который остался сказочным и не сгинул во времени. Этот миг, он вобрал всю нашу жизнь, прошлую и будущую, он так и длится, просто маскируясь под разные другие мгновения. И не прострелен Седой под городом Герат, а проходит где-то рядом с нами, своей пружинистой походочкой, и, как всегда, за внешней сдержанностью прячет свою порывистость и... и какой-то такой заряд мужской страстности во всем, которая словно огнем опаляла всех девчонок вокруг и была для них важнее красоты и стати... вот он проходит, и готов до конца стоять на том, что считает правильным, и делать то, что считает правильным, не отступив ни на пядь. И, раз уж мы друг друга нашли, то и остальные друзья найдутся. Верно?

– Верно!
– отец тоже поднялся, и они выпили.

– А все-таки, что там за история с этим транзистором, который вам в Париже выбирал Высоцкий...
– начал Ванька.

Он не договорил, потому что Топа глухо заворчал. В этот вечер Топе позволили быть в доме, при всех, а не во дворе.

– Что такое, Топа?
– спросил отец.

Топа, встряхнувшись, поднялся и залаял. Отец подошел к окну.

– Не пойму. Есть, что ли, кто-то во дворе?

Топа тявкнул несколько раз - не яростно, но вполне уверенно: мол, отвечаю за свои слова.

Отец поглядел на часы.

– Батюшки, почти полночь! Это сколько же мы сидим? Ведь вскоре после ужина сели, не позже семи...

– Да, заигрались, - согласилась мама.
– А ведь они у нас ещё не совсем здоровы... Немедленно спать!

– Но игра и правда очень затягивает, - сказал Богатиков.
– Здорово они её придумали! И потом, мы ведь не только играли, мы целую повесть поведали.

Отец продолжал вглядываться.

– Подошел, вроде, кто-то. Надо пойти проверить. В такое время зря тревожить не станут. Если только Михалыч опять не сорвался в запой и, забыв о времени, не ползает по всем соседям подряд, прося срочно одолжить ему на бутылку самогона.

– Это не Михалыч, - сказал я.
– На Михалыча Топа реагирует с лютой яростью, а сейчас в Топе ярости нет.

– Нет...
– согласился отец.
– Выходит, какой-то человек, которого Топа уважает, - отец направился к дверям.

– Ты, Гришка?
– услышали мы его голос.
– Что случилось? Почему в такую пору?

Про Гришку-вора я много рассказывал. Здесь могу только сказать вкратце, что он замечательный мужик, давно не ворует (кличка за ним после прошлых дел и отсидок осталась), и что, кроме всего прочего, столяр он потрясающий.

Гришка объяснял что-то отцу - тихо и неразборчиво.

– Хорошо, - сказал отец.
– Заходи, передохни... Ну, как знаешь.

Отец вернулся в комнату минут через пять.

– Что случилось?
– спросила мама.
– Гришка обычно по ночам не шастает. Почему его принесло?

Отец пожал плечами. В руке у него был конверт.

– Вот. Был у Угличе, заказ у него там имелся на оформление нового коттеджа столяркой и художественной резьбой - резное крыльцо, перила лестниц, наличники, двери и прочее - и, когда зарисовывал для себя резные детали палат бояр Романовых и храма на крови убиенного царевича Димитрия, чтобы потом какие-то идеи в работе использовать, разговорился с одним мужиком. Мужик, вроде бы, из Томска, но Гришка не уверен, а в Угличе был проездом, по делам. Невысокий, ладный, по выправке на офицера похож, а по манере обращения - на бывалого, тертого офицера, в чинах. Сказал, что тоже когда-то знал некоего Леонида Болдина - Гришка не объяснил, почему он сам обо мне упомянул - и просил передать мне вот это. Мол, если тот самый Леонид Болдин - он поймет. Гришка на ночную рыбалку ехал, конверт взял с собой, чтобы утром завезти, но увидел свет у нас в окнах и решил завернуть на секунду... Гм!
– отец вскрыл конверт, на котором было выведено всего два слова: "Леониду Болдину", крупным и четким почерком выведены, таким четким и крупным, что он казался немного угловатым и неуклюжим.

– Что там?
– мы с Ванькой потянулись вперед.

Отец протянул нам фотографию. На ней была запечатлена широкая панорама Москвы - вид чуть ли не с высоты птичьего полета. Панорама как раз той части города, где прошло детство отца, и шпили виднелись: шпиль высотки на "Лермонтовской", шпили вокзалов... Судя по всему, фотография была сделана совсем недавно, и кто-то специально поднимался на какую-то высокую точку (крышу?), чтобы запечатлеть то, что ему хотелось. На обратной стороне была бледно проштампована дата трехдневной давности. То есть, пленку проявили и фотографию отпечатали уже в Угличе, а это означало, что человек, её сделавший, был в Москве проездом, очень недолго.