Профессор Гомец, уже надевший резиновый фартук, стоял рядом со следователем, распоряжаясь работой землекопов.

– Старайтесь не перекашивать! Медленнее! Так. Хорошо. Теперь вперед! Вот так. Поставьте на доски!

Гроб лег на импровизированный помост. Рабочие принялись откручивать винты. Стоявшие поодаль от могилы дантист, протоколист и даже сержант подошли ближе.

Мы ждали в нервном напряжении.

Наконец крышка подалась. Ее подняли, и я увидел как бы завалившуюся в глубь гроба человеческую фигуру. Лысый череп коричневато-желтого цвета был обтянут высохшей кожей. Лицо не полностью потеряло человеческий облик: можно было видеть контуры губ и носа, но покойник больше походил на старика, чем на мужчину средних лет. Останки были одеты в темный костюм. Руки скрещены на груди, а в потемневших скрюченных пальцах блестел на солнце небольшой серебряный крестик.

Щелчок фотоаппарата прервал напряженную тишину. Все, как по команде, подняли головы - на стене стоял молодой мужчина с репортерским аппаратом в руках.

– Что вы делаете?!
– закричал Кастелло, в его голосе было столько нескрываемого гнева и возмущения, что стоявший на стене репортер попятился, с трудом удержав равновесие.

– Я из "Нотисиас де Ультима Хора". Простите...
– заикаясь пробормотал он.

– Кто вам позволил фотографировать?
– кипятился следователь. Немедленно отдайте пленку! Задержите этого человека!

Репортер поспешно соскочил вниз, разумеется по другую сторону забора, и, прежде чем полицейский успел взобраться на стену, исчез.

– Кто сообщил прессе?
– спросил Кастелло, подозрительно поглядывая в нашу сторону, но стоявший рядом отец Алессандри попытался замять инцидент.

– Это не важно. Он больше не появится. Да и вряд ли ему удалось сделать больше одного снимка...

Тем временем профессор Гомец с ассистентом и дантистом подошли к гробу и склонились над останками. Кастелло и де Лима тоже приблизились. Однако я уже был сыт по горло подобного рода впечатлениями и отошел к стоявшему поодаль Альберди.

Уже издали я заметил, что лицо его стало неестественно бледным. Действительно, Альберди едва держался на ногах. Мое предложение проводить его домой он принял с нескрываемым облегчением.

Я взял его под руку, и мы медленно пошли к воротам.

У ворот рядом с полицейским, охранявшим вход от непрошеных гостей, стояло трое мужчин, вооруженных фотоаппаратами и магнитофонами. Прежде чем мы успели сообразить, в чем дело, они обступили нас. Защелкали аппараты, посыпались вопросы. К несчастью, полицейский уже успел сказать, кто идет рядом со мной.

– Можно попросить ваше преподобие об интервью для нашей радиостанции? кричал крепко сбитый румяный репортер, подсовывая под нос Альберди микрофон...
– Это вы причастны к обращению Хозе Браго?

Альберди непонимающе взглянул на репортера.

– Ваше преподобие, хотя бы несколько слов для "Ультима Хора", - напирал второй журналист.

– Сеньоры! Неужели вы не видите, что человек себя плохо чувствует? зло воскликнул я, оттесняя репортеров.

– Всего несколько слов. Вы давали последнее отпущение грехов Хозе Браго, не так ли?

– Пропустите нас!
– проталкиваясь к церковной двери и таща за собой Альберди, кричал я.

– Разойдитесь! Сеньоры, расходитесь!
– кричал полицейский, который никак не мог решить, бросить ли ему пост у ворот и поспешить к нам на выручку или же оставаться на месте.

– Так, может быть, хоть вы что-нибудь скажете?
– подскочил ко мне еще раз репортер.
– С какой целью проводится эксгумация? Есть ли результаты? Правда ли, что труп Браго исчез?

– Отойдите, пожалуйста!

Я втолкнул Альберди в притвор и захлопнул дверь церкви перед носом нахальных газетчиков.

К счастью, они не решились войти внутрь...

Священник, тяжело дыша, стоял у стены. Я провел его в ризницу, но он не хотел там оставаться, видимо опасаясь нового нашествия репортеров. Мы вышли через боковую дверь и потихоньку добрались до дома Альберди. Священник чувствовал себя скверно. Чуть ли не через каждый шаг ему приходилось отдыхать.

Старая индианка, бормоча что-то насчет "сеньоров из города", помогла уложить Альберди в постель и принесла бутылки с лекарствами.

Видимо, Альберди уже давно страдал от сердечных приступов, потому что домашняя аптечка была неплохо укомплектована.

Постепенно бледность сходила с его лица и дыхание становилось спокойнее. Я сидел рядом с ним на кровати, он судорожно сжимал мне руку, словно боясь, как бы я не ушел и не оставил его одного. Однако, по мере того как к нему возвращались силы, любопытство начинало брать верх над страхом.

– Может... вы... туда пойдете... и узнаете... а потом вернетесь... были первые слова, которые я услышал от него.